Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

ящики с документами расставили по углам и у стен — сразу стало просторно. Трудность ожидалась в одном: как поделить три раскладушки на семерых? Пока жили в палатках, их не ставили из-за тесноты — под спальные мешки настилали лиственничные ветки. Получалось неплохо, куда удобней, чем на раскладушках.

Распределять койки взялся Иван Архипович. Он размотал проволоку, которой они были связаны.

— Эта — Анатолию Кузьмичу, — вслух рассудил он, отставляя кровать, которая показалась ему новее других. — Это вам, Зоя Алексеевна, — отделил он вторую раскладушку старшему геологу партии.

Осталась последняя. Гриша Антонов приблизился к завхозу, давая понять, что именно он рассчитывает получить ее: вслед за Половой он старший по должности. Но и завхоз не собирался уступить без спора. Между ними и прежде сколько уже раз бывали стычки: никто не хотел примириться с второстепенной ролью.

— Почему именно вам? — ощетинился Иван Архипович. — Я тоже имею право отдыхать на удобной постели.

Сказать прямо: «Потому, что я прораб», — Гриша стеснялся, он надеялся, что за него вступится кто-нибудь другой, хотя бы Зоя Алексеевна или Дубилин.

— А отчего бы вам, господа начальники, не поступить по-рыцарски? — вмешался Валерка.

И Гриша, и завхоз — один с надеждой, другой с неодобрением — посмотрели на коллектора.

— Предлагаю уступить кровать женщине — Вере.

Таборщица, услыхав свое имя, удивленно прислушалась — о чем это? Она уже приготовила себе постель, расстилая у стены брезентовую палатку.

— Не возражаю, — сконфуженно отступился прораб.

— Ей, так ей, — примирился и завхоз.

Мирный исход обоих устраивал.

— Нужна мне ваша койка. Да раздеритесь вы за нее промеж собой! — отказалась Вера.

— Нет, уж ты прими жертву, — настаивал Валерка. — А то в самом деле раздерутся.

Кровать осталась лежать посреди комнаты. Завхоз и прораб молча расстилали свободные палатки на полу у противоположных стен.

— Никому, что ли, не нужна стала? — спросил Вася Татаринов и забрал раскладушку. — Так-то и лучше: у вас ноги будут свисать, а мне тютелька в тютельку, еще и с запасом.

За малый рост Татаринова называли маломерком. Он не обижался, при случае и сам напоминал.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В изотовском огороде Валерка никого не встретил. Ссыпанная в кучу картошка подсыхала на солнце, светясь нежной, еще не задубленной золотистой и розовой кожурой. Рядом брошена плетеная корзина-короб, черенком в землю воткнуты вилы.

Хлипкие воротца открывались внутрь огорода, скошенная ходовая стойка проелозила глубокий след.

Во дворе тоже пусто. Между крыльцом и сараем на подставках из чурок сооружен временный теннисный стол из оструганных досок, — должно быть, заготовлены на починку крыши сарая. И здесь тоже прервались на обед: ракетки и шарик оставлены на самодельном столе. Никто не встретился Дубилину и в сенях. Двери в обе жилые избы стояли распахнутыми. Его шаги услышали, из половины геологов высунулась Вера, с веселым испугом посмотрела на Валерку. Она была в необычном наряде. Валерка разглядел только цветной кокошник на голове, высокий воротник алой рубашки, почти закрывающей шею, и янтарные бусы в три витка.

— Это Валера, — громко объявила таборщица. — Можно ему?

— Ему можно, — ответила Зоя Алексеевна.

Голые, нештукатуренные, только отесанные стены на время потеряли обычную суровость: не замечались расставленные по углам дюралевые койки, расстеленные на полу спальные мешки, возовой брезент на перекладине, унылые вьючники, застегнутые ремнями, — весь солнечный свет, попадавший в избу через шесть окон, прорубленных в двух стенах — две другие были глухими, — сошелся на ярких платьях, в какие вырядились женщины.

Зоя Алексеевна, дурашливая, помолодевшая, выплясывала замысловатые фигуры. Быстрые ноги ее в аккуратных и забавных кожаных опорках ловко перебирали на покривившихся половицах. Лиственно-зеленые с поперечными белыми и желтыми полосами широкие рукава женской рубахи, надетой под сарафан, пышно обвисали вокруг тонких рук, размашисто плескались при каждом движении. Сарафан из старинного кашемира, тоже яркий, цветастый, был перепоясан в талии. Он хоть и не прилегал плотно, все же выгодно подчеркивал достоинства спортивной фигуры немолодой женщины. Уже после Валерка разглядел, что поверх сарафана был надет еще передник-запан, тоже красочный, с синими и алыми прошвами вкруг подола.

— Да вас хоть сейчас под венец! — воскликнул Валерка.

— А это и есть свадебные платья, — довольная его восторгом, объяснила Вера. — У семейских так невесты рядятся. В этих самых платьях еще вот их бабки венчались. Так и берегут от свадьбы к свадьбе в сундуках. А они и теперь как новые.

Тут только Дубилин посмотрел на двух других женщин, которые неприметно держались в стороне. Он сразу, как вошел, заметил их, но мельком, не вглядываясь, подумал, что приехали геологи из соседней партии консультироваться у Половой. Сейчас догадался, кто они: хозяйская дочь и повестка в одеждах Зои Алексеевны и Веры. Держались они неловко, стыдливо закрывались от Валерки неширокими рукавами курток. Впрочем, делали это без особой робости — видно, так уж полагалось. Чужие одежды не совсем пришлись им впору: невысокая, широкобедрая Секлетинья еле-еле втиснулась в брюки и куртку таборщицы, а Даша в рабочем костюме Половой казалась нескладной и долговязой. От застенчивости она не находила куда девать руки — сунуть их по мужски в карманы ей было дико.

Была она странно не похожей на ту, какой увиделась Валерке накануне. Он, правда, не пригляделся к ней вчера хорошенько — заметил, что рослая, и только. Да и сейчас вначале увидел ее отражение: на пол и бревенчатую стену ложилась плотная тень от Дашиной фигуры. Скупые, но точные линии теневого обвода поразили Валерку. Никогда бы прежде он не, подумал, что бесстрастный очерк женского силуэта может так взволновать его: казалось, притронься к шершавой стене — и обоймешь ладонью теплую упругость живого тела.

Зоя Алексеевна кружилась посредине просторной избы. Зеленые, синие и красные кашемировые полосы быстрой радугой опоясывали ее колени и бодра, свистяще шуршал подол, от его стремительного разлета прохладно овевало ноги. Перед глазами проносились широкая череда светлых окон, разделенных переплетами рам, противоположные им глухие стены, лица Валерки, Веры, Даша и Секлетиньи. В карусельной неразберихе все