Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

на отлогой части склона. На нем видны прорехи оврагов да пять-шесть заплат невыкорчеванного мелколесья. Над пашнями в одной стороне — лес, в другой — плешины голых сопок, простеганных поперек спуска овечьими тропами.

Во всех огородах пестрели женские платья. Была самая огородная страда — копали картошку. Глядя со стороны, деревенская жизнь представлялась замедленной, лишенной страстей, которые так же чужды ей, как городская сутолока. Именно так вот неспешно текла она в этой отдаленной деревеньке на отшибе у государства без малого три столетия. Старинное семейское село! Наверно, точно таким оно выглядело во времена декабристов и раньше, как только отстроилось. Если уж говорить про внешние перемены, так и всего-то их: полтора десятка колченогих столбов с телефонными и электрическими проводами да еще рукописная афиша на клубе: «Сегодня новый фильм «Дело № 306». Но только и фильм не новый — Валерка уже видел его — и афиша старая — с прошлого воскресенья, да и клуб никакой не клуб, а бывшая церковь с порушенной маковкой.

Кто такие семейские, Дубилин знал понаслышке — старообрядцы, высланные в Забайкалье после церковного раскола. Их прогоняли с насиженных мест целыми семьями. Отсюда и название, семейские. Они давно прижились на новых землях, стали коренными сибиряками, далеко уже не по первому поколению. И только в обычаях да в языке стихийно сохранили еще прелесть русской старины.

А в чем заключалась их распря с официальною церковью, Валерка и вовсе представлял смутно: иначе крестятся да по-другому обряды справляют.

Тень от горы подобралась к изотовскому огороду. Секлетинья и Даша картошку в кучах закрывали на ночь ботвой и рогожными мешками. Заморозков, правда, еще не было — это только наверху, у Филькиного ключа, ударило, — но всякое могло случиться.

Из вершины Гиблой пади гнали стадо. Сизая пыль, поднятая скотом, не сплошь застлала редкий тальник в низине.

Валерка успел перерисовать две канавы, остальное отложил на завтра.

* * *

Коровы были у самой околицы. Они шагали ходко, издали мычали, предупреждая хозяек, чтобы готовились доить.

Во дворе у каменки с двумя чугунами орудовала Секлетинья. Чтобы удобней работать, подоткнула подол и выше колен оголила ноги. Услышав скрип огородной калитки и увидав коллектора, одернула платье.

Стадо пригнали в деревню, и улица ненадолго оживилась. Даша с подойником в руке вышла на крыльцо. Пеструха мычала у ворот, тычась мордой в калитку. Девушка откинула щеколду, корова тряской рысцой вбежала во двор. После нее осталась прерывистая дорожка из жидких лепешек. Глупый отъемыш бился копытцами в загородке, просовывая морду в пазы, требовал молока. Но Пеструхе было не до телка, она с бегу уткнулась в корыто, из которого валил парной запах пойла.

Дашины руки проворно управлялись с набрякшими коровьими сосцами. Белая струя позванивала о подойник.

* * *

Валерка затаился в сенях. Дашины ноги бегло зашлепали по ступенькам. Он выдвинулся из тени — а то напугается и молоко расплещет. Позади на смазанных шарнирах пропела дверь. По размеренным тяжелым шагам определил Нефеда. Валерка не посмел пристать к Даше — Нефед бы все услышал. Молоко смутно голубело в ведерке, которое пронесла девушка.

Нефед мимоходом внимательно оглядел Валерку.

«Вот сыч! Сторожит он ее, что ли?»

* * *

Иван Архипович заранее договорился в правлении колхоза, чтобы выделили подводу отвезти рабочих на участок.

Проселок забирался кверху по дну лесной пади. Ободья тележных колес блестко отражали свет, с нудным поскрипом тарахтели по камням. На телегу сложили груз, сами шли позади. Долго тащились на подъем. Остатки сентябрьской мошки донимали лошадь, облепили морду, пахи и потную под седелкой спину. Рабочие по очереди обмахивали коня ветками. На вершине стало легче. Вдоль тележной колеи из грунта выпирали шершавые выветрелые глыбы. Смолевый запах загустел в нагретом воздухе. Солнечный свет, лишенный августовского зноя, высокими полосами пробивался между литыми стволами сосен. В конце пути с километр пришлось ехать без дороги. Изрядно повиляли между деревьями. В верховье безымянной пади посреди мшистых валунов пробивался ручей. Здесь затаборились.

Назад Валерка пошел пешком: так должно получиться быстрее, чем на телеге по кружной дороге.

На южной крутой покати сосны росли без подлеска. Под ними лежал дресвяный грунт с редкой травою, старая засохшая хвоя да прошлогодние шишки.

— Валерка! — раздалось сверху.

Кричал Лешка. Гравий хрустел под резиновыми подошвами его кирзух. Канавщик запаленно дышал после быстрого бега.

— Не хватало ворочать камни в выходной, — объяснил он, не дожидаясь вопроса. — Успею еще, наживу горб. Пускай эти гнутся — им деньги нужны. А у меня все равно не держатся.

— Много пьешь, вот и не держатся.

— Это смотря по чьей мерке. Для кого и много.

— Да хоть для кого много.

— На свои пью.

— Сделай милость, пей на здоровье.

Им попался мелкий и частый осинник. Дубилин снял накомарник, чтобы не цепляться за сучья. Шли молча, руками раздвигая тонкие стволы. Потом выбрели на открытую россыпь, стекавшую со склона посреди чащи. В центре камневала росла одинокая рябина. На макушке деревце держало алую гроздь ягоды, как флажок. На серые плиты ложилась резная тень от продолговатых листьев. Было совсем недалеко от деревенских угодий — даже запах горелого навоза приносило откуда-то, — а все здесь сохранилось в первозданной нетронутости. Вот эти резкие переходы из мест, обжитых человеком, в нехоженую глушь всегда поражали Валерку.

Кирзовые сапоги хлябали на Лешкиных ногах, ему приходилось на каждом шагу подтягивать голенища.

— Перекурим! — Лешка сел на глыбу и стал переобуваться.

Портянки в сапогах сбились в комья. Он разгладил их и расстелил на камни.

Внизу, там где кончалась осыпь, стоял немолодой уже березняк. Листва еще не вовсе проредилась, так что через лес ничего не было видно: ни села, ни пашен — будто и нет на свете никакой Дальней Клиновки. И совсем неведомо, откуда приносилось тарахтение трактора, отдаленный рокоток.

— Охота тебе ноги мозолить? Завтра — пехом обратно.

— Не охота, не пошел бы. Ты ведь тоже не на велосипеде.