Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— Молодая. Подрастет, выровняется.

— Куда уж еще расти? И так в спальном мешке не поместится. Не знаю, чего там Валера увидел?

— Это вы напрасно, Вера, — возразила Полова. — Вот как раз в таких-то и влюбляются.

— Кого там любить? Одни кости. Правда, славненькая она.

— Вот видишь: все-таки славненькая. Этого не отнимешь.

Во двор между крыльцом и завозней попадало солнце. Половина теннисного стола была освещена, половина накрыта тенью. Пересекая границу тени, шарик то вспыхивал, то погасал. За игрой наблюдал Валерка, да еще старый козел с закругленными рогами завороженно следил за летающим шариком. Женщины не начинали игру на счет, только разминались.

Сквозь пролом в стене завозни Валерке видно двух других женщин, работающих на огороде. Издали, в одинаковых одеждах, их можно различить только по головному убору: у Даши косынка, у Секлетиньи шишковатая кика, какую полагается носить замужней. Фигуры женщин, освещенные не знойным солнцем, чуть колышутся в струях парного воздуха, идущего от разрытой земли.

Невнятный шорох отвлек Валерку: в сенцах совсем рядом с ним по другую сторону приступки, обеими руками держась за косяк, стояла немощная старушонка. Она была такая щуплая, что Дубилин не удивился неслышному ее появлению. Слезящимися глазами она умильно глядела на коллектора.

— Здравствуйте, бабуся, — Валерка побыстрее уступил ей проход.

Старушка с усилием переступила колоду и, растратив последние силы, с опаской начала присаживаться на порог. Валерка, не притрагиваясь к ней, подстраховывал ее сзади, готовый в любой момент поддержать за локти. Но все обошлось.

— Косточки-то мои вовсе усохли — нечего и в гроб положить будет, — посетовала она с улыбкой. — Это кто ж такие: мужики али бабы? — поинтересовалась она. — По одежде мужики, а на вид так — бабы.

— Женщины. Это у них спортивная одежда, — громко ответил Валерка: он решил, что бабка непременно должна быть и глухой.

Зоя Алексеевна поймала шарик в руку, оторвалась от игры и посмотрела да неслышно явившуюся старушонку.

— Здравствуйте, — кивнула она. — Валера, будешь играть? Тогда начнем на счет. Разыгрываем подачу, — предупредила она Веру, кидая шарик на стол.

— Как вас называть? — поинтересовался Валерка.

— Агриппиной Ипатьевной величают, — ответила старуха, с веселым любопытством наблюдая незнакомое занятие. — Это что же забава какая или дело? — недоверчиво спросила она.

— Спортивное состязание, — непонятными для нее словами объяснил Валерка. Но старуха удовлетворилась ответом, — наверно, и не ждала ничего вразумительного.

Он тоже присел, но не на порог, а на ступеньку. Увидя у него папиросу, старуха не сердясь покачала головой.

— Теперь без табачищу и не живут, — сказала она. — Ты бы все же подале ходил дымить-то.

— Будет исполнено, — пообещал Валерка, гася окурок замусоленными пальцами.

Зоя Алексеевна и Вера разгорячились и поснимали куртки, прыгали возле стола в просвечивающих спортивных майках с рукавами выше локтя. Старуха изумленно смотрела на них — навряд ли ей приходилось когда видеть женщин, одетых так вольно.

— Прежде не было такой игры? — спросил Валерка. — Наверно, не до забав было, все работа отнимала?

— Работу не забывали, — охотно сказала старуха. — Да только и на забаву находили часок-другой. Молодым без этого нельзя: душа веселия требует. (Она выговаривала конец слов мягко, как все здесь произносят «требуеть».) Только буйства поменьше было. А может, и не помню я чего уж. Стара стала… Сама стара, а руки, — посмотрела на сухие, обтянутые дряблой кожей запястья, — все без заделья не могуть, все им неймется. Да только тяжелого не осилить. С утра вот два напалка да ладонку связала, а уж и крючок не держать. Прежде-то все могла. Избу вот тоже любила мыть. У нас снаружи не красять — это теперь, кто поленивей, охрой придумали мазать дома, — а раньше мыли: к пасхе и по осени, а когда еще и в лето, к петрову дню, соберешься. Выскоблишь да вышоркаешь голиком да с дранкой — самой любо смотреть. Ох и ноженьки, — прокряхтела она и стала подниматься, держась за косяк.

— Вот и отдышалась — дале пойду, — самой себе сказала она.

Женщины остановили игру, пропуская ее. Старуха прошаркала по двору за сарай.

Валерка перебрался под навес на пустую кадушку: отсюда в пролом стены лучше видно женщин на огороде. Только Дашу, как ни старался, не мог разглядеть — заслоняла спина Секлетиньи. Обобрав один клубень, женщины, не поднимаясь, на корточках перемещались к другому. Неразборчиво доносился их разговор.

В проеме раскрытого окна на хозяйской половине Валерке померещилось мужское лицо в темно-бронзовом окладе бороды. Это Нефед, скрываясь в глубине избы, наблюдал за играющими женщинами.

Вера, налитая мышцами, как низкорослая монгольская лошадь, играла азартно и напористо, но неумело. Зоя Алексеевна легко, пружинисто, без суетливости передвигалась возле стола, отработанными приемами отражая лихие Верины наскоки — та чаще била в сетку или мазала.

Не то осуждая, не то тайком прицениваясь к их фигурам, Нефед тихонько покачивал головой.

В четверти километра за огородами начинался каменистый взъем сопки. Ею обрывался отрог, разделяющий два сухих отпадка. Несколько коз под присмотром худенькой девчушки паслись на крутизне. Овечьи тропы частыми витками опоясывали склон. На них, как на ступеньках, удобно сидеть и можно работать. Валерка принес с собою журнал горных выработок и черновики на помятой миллиметровке.

Окрестный мир, который виден ему сверху, весь поместился в гигантском блюде, чуть наклоненном на один бок: справа горизонт приподнят и заслонен лесистыми горами, поверху обведенными цепочкой гранитных утесов, влево — отброшен на добрых полсотни километров. Там, в жидкой дымке, тоже туманились горы. Трудно даже вообразить, что за изломанной чертой горизонта скрыто еще что-то, невидимое отсюда: до того обширный угол открыт взгляду.

Верхний край деревенских владений поскотиной вклинился в лесистый сухой отладок, нижний — обращен в степь. Мелководная речка петляет посреди огородов. Жухлая, порыжевшая огуречная и картофельная ботва поделена на прямоугольные лафтаки нитями плетней и жердяных прясел. Лишь в одном месте русло реки вырвалось из огородов, хлесткой петлей откинулось к каменистому борту долины. Лоскутное одеяло неубранных полей и пашен небрежно расстелено