Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

Вечером Гризельда вернулась на Брютон-стрит, и леди Лофтон должна была ее поздравить. Эта задача была еще неприятней первой, тем более что ее пришлось обдумывать заранее. Однако благоразумие и превосходный характер молодой особы значительно упростили дело. Она не плакала, не впала в истерику, не выразила никаких чувств, даже не говорила о своем дорогом Дубелло, своем благородном Дубелло, лишь почти молча приняла поцелуи леди Лофтон, поблагодарила ту за доброту и ничего не сказала о грядущем возвышении.

– Я бы хотела пораньше лечь спать, ведь завтра мне укладывать вещи, – заметила она.

– Ричардс вам их сложит, дорогая.

– О, спасибо, Ричардс чрезвычайно любезна, но свои платья я все же сложу сама.

Так что она легла спать пораньше.

В следующие два дня леди Лофтон не видела сына, но при первой же встрече, разумеется, заговорила о Гризельде.

– Ты слышал новости, Людвиг? – спросила она.

– О да, ее обсуждают во всех клубах. Меня завалили соболезнованиями.

– Тебе, по крайней мере, жалеть не о чем.

– Тебе тоже, матушка, и я уверен, ты ничуть не жалеешь. Скажи, что не жалеешь. Дражайшая матушка, скажи это ради меня. Разве ты не чувствуешь в глубине души, что она не была бы счастлива со мной, а я – с ней?

– Быть может, ты прав, – со вздохом проговорила леди Лофтон.

Потом она поцеловала сына, а про себя решила, что ни одна девушка в Англии его не стоит.

Глава XXXI. Рыбная ловля в Норвегии

Помолвку лорда Дубелло с Гризельдой Грантли обсуждал в следующие десять дней весь Лондон. Эта тема была одной из двух, захвативших общее внимание; второй стал ужасный слух о роспуске парламента, тот самый слух, что впервые запустил Том Тауэрс на приеме у мисс Данстейбл.

– Быть может, так в конечном счете будет лучше для нас всех, – заметил мистер Грин Уокер, практически уверенный в голосах своих избирателей.

– Я считаю это величайшей гнусностью, – возразил мистер Гарольд Смит, который не был настолько же уверен в своем округе и досадовал из-за предстоящих трат. – Для них это просто способ продержаться осень. Новые выборы не дадут им и десяти голосов, а для большинства им нужно добрать не меньше сорока. Просто у них нет ни малейшего чувства общественного долга. Я даже не знаю, у кого оно осталось.

– Ни у кого не осталось, клянусь честью! Вот и моя тетушка леди Хартлтоп так говорит: в мире не осталось чувства долга. Кстати, слышали, какую несусветную глупость отколол лорд Дубелло?

И разговор перешел на другую животрепещущую тему.

Лорд Лофтон вовсю шутил про соболезнования, и никто не думал, что его сердце разбито. Весь свет потешался над лордом Дубелло за то, что общее мнение окрестило глупейшей партией, и друзья говорили с лордом Лофтоном так, словно у него и в мыслях не было гнаться за той же глупостью. Однако сам лорд Лофтон вовсе не радовался. Он не хотел жениться на Гризельде Грантли и с тех пор, как впервые заподозрил матушкины интриги, сотню раз убеждал себя, что никакие силы не принудят его к этому браку; твердил, что она холодна, безжизненна и непривлекательна при всей своей красоте. И все же успех соперника его разозлил. Злость эта была тем непростительнее, что лорд Лофтон по-прежнему любил Люси Робартс и в мыслях превозносил ее так же пылко, как развенчивал Гризельду.

«Не очень-то хорош ваш герой», – слышу я слова рассудительного критика.

Во-первых, лорд Лофтон не мой герой, во-вторых, если человек несовершенен, это не значит, будто он ничего не стоит. Можно недотягивать до совершенства, как лорд Лофтон, и все же быть достойным хорошей матери и жены. Иначе сколькие из нас были бы недостойны своих матерей и жен! Я убежден, что редкий молодой человек вступает на поприще отцовства с его трудами, заботами и треволнениями, не быв до того влюблен в трех-четырех возможных спутниц жизни, а по всей вероятности, и в двух-трех разом. И все же эти люди, как правило, достойны тех замечательных жен, что им в конце концов достаются. Лорд Лофтон был до определенной степени влюблен в Гризельду. Был миг, когда он чуть не предложил ей руку и сердце, и, хотя этот миг прошел безвозвратно, при известии о победе другого лорд Лофтон ощутил что-то вроде обиды. Вы скажете, он был собакой на сене. И что с того? Разве не все мы собаки на сене в той или иной мере? Разве сенособачьи чувства не самые частые в человеческом сердце?

– Матушка, – сказал он леди Лофтон через день-два после объявления о помолвке Гризельды, – я еду в Норвегию на рыбную ловлю.

– В Норвегию!.. На рыбную ловлю!

– Да. У нас собралась довольно славная компания. Клонтарф едет, и Кулпеппер…

– Что? Этот ужасный человек?

– На рыбной ловле он незаменим. И Хэддингтон Пеббс, и… и… всего шесть человек. Выезжаем через неделю.

– Это как-то очень внезапно, Людвиг.

– Да, внезапно, но Лондон у нас у всех в печенках сидит. Я бы повременил с отъездом, но Клонтарф и Кулпеппер говорят, в этом году сезон ранний. Мне надо до отъезда заглянуть во Фрамли насчет моих лошадей, и я пришел тебе сказать, что буду там завтра.

– Завтра во Фрамли! Если ты подождешь три дня, мы поедем вместе.

Однако лорд Лофтон не согласился подождать три дня. Возможно, он предпочитал посетить Фрамли в отсутствие матери, чтобы свободнее распоряжаться на конюшне. Так или иначе, на следующее утро он отправился без нее.

– Марк! – сказала миссис Робартс, торопливо входя в библиотеку примерно в середине дня. – Лорд Лофтон дома, ты слышал?

– Что, здесь, во Фрамли?

– Он во Фрамли-Корте, так говорят слуги. Карсон видел его на выгоне с лошадьми. Ты не пойдешь его навестить?

– Конечно пойду, – ответил Марк, убирая бумаги. – Леди Лофтон наверняка еще не вернулась, а если он один, то, думаю, придет к нам обедать.

– Не знаю, удобно ли это, – сказала миссис Робартс, думая о бедной Люси.

– Его не надо как-то особенно принимать, подашь ему то же, что и нам. По крайней мере, я его приглашу.

И без дальнейших слов священник, взяв шляпу, отправился на поиски друга.

Люси слышала, как садовник принес известия, и знала, что Фанни пошла сообщить их мужу.

– Он же сюда не придет? – спросила она миссис Робартс, как только та вернулась.

– Не знаю, – ответила Фанни. – Надеюсь, что нет. Думаю, он понимает, что ему не следует этого делать. Однако Марк собрался пригласить его к обеду.

– Тогда, Фанни, мне придется заболеть. Другого выхода нет.

– Вряд ли он