Пренебрежитель - Маргарита Александровна Полуэктова

Герман, и Минсу вдруг опустил голову еще ниже; несильный свет костра не позволил увидеть этого в точности, но Герману почему-то почудилось, что парень покраснел. После ненадолго повисшего вслед за этим молчания Минсу вновь распрямился и, украдкой взглянув на Германа, осторожно изрек:

– Если позволите… это не совет, это, скорее, просто наблюдение…

– Да? – отозвался Герман.

– В ваших руках может находиться ветвь с самыми красивыми, самыми благоуханными цветами сливы; но обязательно найдется человек, который к ним равнодушен, а то и вовсе не переносит ни формы, ни цвета, ни запаха.

Не перестававший удивляться проницательности и глубокомысленности Минсу Герман сначала некоторое время размышлял над изречением, но в конце концов неизбежно вернулся мыслями к разговору с Антоном и задумался, а все ли он сделал правильно.

XVI

Некоторое время Герман и Минсу сидели в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием костра. Спустя несколько минут после того, как рассерженный Антон вернулся в дом, на улице появился Рауль. Увидев его, помощник гида с готовностью поднялся с бревна и подошел к нему, спустившемуся тем временем по ступеням. Перебросившись с Минсу парой фраз, Рауль отправил его внутрь. Все это время Герман продолжал сидеть на своем подобии скамейки, никого не замечая, обдумывая складывавшуюся ситуацию, которая тяжелым грузом ложилась на его плечи, – в первую очередь то, что теперь они с Антоном, похоже, находились в самом настоящем состоянии конфликта. Он хмурился, когда гид направился в его сторону; только тут Герман и заметил друга.

«Ну вот, опять Рауль идет меня поддержать», – с некоторым неудовольствием подумалось ему. Но тот, как оказалось, подошел к другу не за этим.

– Ты был слишком резок с ним, – еще на ходу сказал гид так строго, будто намеревался сделать выговор.

– Все вообще прошло не так, как я мог бы себе это представить. Я хотел разобраться в том, что он за человек… – Герман вздохнул. – И ведь что-то действительно стало мне понятным. Но что-то… что-то, наоборот, швырнуло меня в пучину таких вопросов, на которые едва ли можно найти ответы.

Рауль в сомнениях переминался с ноги на ногу. Он все еще выглядел недовольным; Герман понимал, что больше всего, разумеется, гида беспокоило пошатнувшееся за последние минуты подобие гармонии, царившее до сих пор в группе. И все же он сунул руки в карманы пуховика, вздохнул и сел неподалеку от Германа на соседнее бревно, расположенное под острым углом к первому так, что голову не приходилось полностью поворачивать, чтобы видеть собеседника. Некоторое время длилось молчание; нарушил его Герман, чувствовавший вину за поджатые губы гида.

– Прости, – сказал он. – Я думал, что смогу себя контролировать.

Рауль небрежно махнул рукой и вновь сунул ее в карман. Только сейчас Герман, взглянув на его показавшийся на этот раз даже несколько печальным облик, поймал себя на мысли: странно, что гид не попробовал разрулить их с Антоном конфликт, покуда мог. Хоть он и попытался встрять в разговор в самом его начале, но сделал это без необходимой твердости и настаивать не стал. Более того – он вообще казался на редкость отрешенным как пока шла перепалка, так и после. Может, какие-то сообщения с Базы не давали ему покоя? Уверенный в том, что, если бы они каким-то образом касались группы, Рауль бы непременно оповестил о них всех ее участников, Герман не стал расспрашивать друга на эту тему и вместе с тем уточнять, почему он столь резко изменился в настроении. Скорее всего, гид просто устал. Однако повисшая над костром тишина сильно угнетала Германа; чтобы хоть как-то высвободиться из-под ее тяжести, он решил сделать попытку оправдаться.

– Я все это говорил потому, что… Мне просто не верится, что о каких-то вещах, которые кажутся мне очевидными, некоторые мои ровесники не имеют совершенно никакого понятия.

– Он даже старше тебя, – сухо отозвался Рауль. Герман одарил друга недоверчивым взглядом.

– Серьезно?

– На пять лет. Ему тридцать четыре.

Обдумывая услышанное, Герман перевел взгляд на костер, а Рауль хмуро произнес:

– Послушай, ты, безусловно, умен, эрудирован. Но ведь когда-то ты таким не был?

– Не был. – Герман помолчал, не понимая, к чему клонит друг. Размышляя, он прибавил: – Да, было время, когда я о многом не задумывался, интересовался в основном лишь чем-то связанным с математикой, программированием, техникой. Но потом я встретил Веру, и она как-то раз сказала мне: «Зная только свою реальность, не ведаешь мира и на пять процентов». И я задумался. Не хотелось так много упускать…

– Вот. Когда-то ты не знал какие-то определенные факты, и тебе приходилось через что-то проходить, чтобы прийти к ним, выучить их, не так ли? Но как только ты прочно закрепляешь факты в своей голове, весь процесс, в ходе которого ты обретал эту привычную для тебя сейчас информацию, забывается. Забывается, что она не всегда была с тобой одним целым, а училась постепенно, подчас через труд. Начинаешь думать – это же такая очевидная истина, и странно становится от мысли, что когда-то ты мог ее не знать. И потому становится в свою очередь странно видеть, что другие этих же столь элементарных на твой взгляд вещей не знают. Ты начинаешь рассуждать так, хотя, опять же, когда-то для тебя самого, прежде чем стать привычным и элементарным, это было чем-то новым и непонятным. Получается, когда требуешь от других знать то, что кажется тебе сейчас таким простым, когда осуждаешь их за то, что они этого не знают, – становишься немного лицемером.

Герман раскрыл было рот в растерянности, но Рауль задумчиво продолжал:

– Мне даже самому бывало странно от мысли, как люди могут не понимать, как цеплять карабин на веревку – я-то проделывал это тысячи раз, это проще, чем орудовать суповой ложкой. Но я старался помнить о том, что это просто только для меня. И вместе с тем в глубине души я всегда нервничал, когда у них это почему-то не получалось… хотя и сам далеко не с первой попытки это освоил… впрочем, тогда я был совсем мальчишкой… – запутавшийся в собственных размышлениях Рауль замолк.

– Может быть, каждый немного лицемер, – неуверенно признал Герман. – Может быть, будучи человеком, нельзя не быть лицемером. Люди гораздо ранимее, когда их судят окружающие; когда же они сами принимают решения насчет того же вопроса в отношении других, картина им кажется несколько иной. Менее личной и оттого менее заслуживающей сочувствия. – Он долго молчал, после чего заключил: – Да, я не имел права говорить с ним в таком тоне. Не претензии надо было ему