Избранные произведения. Том 2. Повести, рассказы - Талгат Набиевич Галиуллин

– Дорогие мои, ваша главная задача – учёба. Вас на факультете ждут уважаемые профессора. Давайте потихоньку возвращаться домой. Освобождение задержанного студента беру на себя.

Когда, подтверждая мои слова, призвал расходиться и Тагир, молодёжь неторопливо направилась в сторону университета. «Вместе поедем, меня ждёт машина», – сказал я своему заместителю, и мы направились туда, где оставалась чёрная «Волга».

Но и полковника, с честью исполнившего свой долг, и чёрный автомобиль как ветром сдуло. Я тогда понял состояние мавра, принёсшего Наполеону известие о победе французских войск в Алжире, а после ставшего ненужным человеком. Мы зашагали пешком «в сторону дома» (Г. Исхаки) вслед за студентами, выбравшими самую короткую дорогу.

Оставившего нас в дураках чёрного полковника мне больше не привелось встретить. Я ему уже не пригодился. Они ведь занятые люди!

В тот же день освобождённый Рамай остался таким же сильным духом, и дальнейшая жизнь его оказалась ещё более поучительной. После получения диплома он начал преподавать в одной из гимназий Казани, продолжил свою деятельность в общественной жизни, по защите интересов татар. В связи с чем-то он участвовал в телевизионной передаче и успел сказать фразу, обвинительную по отношению к руководству республики: «Не отстояли суверенитет, который мы с трудом завоевали». Шла прямая трансляция. Не трудно представить состояние ответственных лиц. В то время, когда руководство республики восхваляли, с голубых экранов прозвучало мнение, перечеркнувшее всё. Конечно, передачу прервали. Через несколько дней Рамай уехал из Казани.

Сейчас он живёт в Йошкар-Оле, работает, является одним из руководителей татарского общественного движения. Говорят, что он женился на марийке, и теперь занимается обучением жены и ребёнка татарскому языку, и, по дошедшим до нас слухам, как настоящие татарские баи (если раньше мы его называли «Чапаем», сейчас к нему обращаются «Хан»), содержит свою жену.

По приземистой фигуре, рыжим волосам, голубым глазам его можно принять за отатарившегося марийца. Своей прямолинейностью, бесстрашным духом, смелостью он вызывает восхищение, но напуганное ещё в утробе матери старшее поколение поглядывает на него с опаской.

Говорят, что он организует тёплые встречи с гастролирующими в Йошкар-Оле коллективами театров. Каждый год своих учеников, татарскую молодёжь в дни Тукая Рамай привозит на праздник поэзии. И все его слова о судьбе нации.

– Татарский дух в Йошкар-Оле чувствуется сильнее, чем в Казани. Я там больше полезного могу сделать для нации, – говорит он, словно утешая себя, будто кто-то его зовёт обратно.

Борцов за свободу нации, сильных духом людей ожидают вовсе не здесь…

Я нарочно подшучиваю над ним:

– Наверно, только потому, что ты живёшь там и руководишь общественной организацией, сохраняется этот национальный дух?!

Он, будто не чувствуя моей иронии, продолжает:

– Что осталось от суверенитета в Татарстане?

Я пока мямлю про какие-то особенности, он:

– А я знаю.

– Ну а попробуй, скажи!

– От независимости 90-х годов остался один Шайми-бабай.

Несмотря на то что я не одобряю действий первого президента, допустившего упразднение Гуманитарного института, санатория «Казанский», татарского факультета, разрешения на разрушение дома Тукая, ущемление общественных организаций, всё же не хочу допустить охаивания его «марийцем».

– Он выполняет большую работу будучи политическим советником, восстанавливает мусульманские памятники Булгарской эпохи… – И, зная, что Рамаю не нравится остров, бывший опорой при взятии Казани, нарочно добавляю:

– Приводит в порядок Свияжск.

– Скажем, Булгар восстановят. Кому он будет нужен, кто там будет жить? А переселение из Свияжска бабушек в новые, современные квартиры, это разве дело политического советника?

– Мы, старшее поколение, одобряем деятельность Шаймиева, он, не выходя на заслуженный отдых, продолжает жить заботами о народе.

Рамай в этот раз не стал со мной долго разглагольствовать, и оставив висеть в воздухе и отчасти в моих ушах своё умозаключение вроде «что будет, одному Богу известно», направился к своим ученикам.

Критику прозвучавшую из уст йошкар-олинского парня, я воспринял как его обиду, но всё же на душе было тепло от чувства гордости за прошлое татарского факультета, воспитавшего отважных парней нации.

Уроки больницы

Письмо первое. Обкомовская больница

Со времени распада Коммунистической партии, когда ушла в небытие организация с устрашающим названием «областной комитет», сохранились её здания, построенные в те года. Позднее они были восстановлены в качестве лечебного учреждения, по привычке именовавшегося в народе «обкомовская больница». Это учреждение располагается в центре города, точнее у Чеховского рынка, и, несмотря на то, что официальное название его изменено, многие называют его по-прежнему. При входе вывеска: «Республиканская клиническая больница № 2», но редко кто употребляет это название. На вопрос: «Где лечится муж (или жена)?» можно услышать почти что с гордостью сказанный ответ: «В обкомовской больнице». Короче, для всех, кто там лечился сам, или знакомые, родные, и для тех, кто не смог туда попасть, остаётся партийной больницей. Как судачат длинные языки, эту лечебницу в середине прошлого века построили специально для лечения чиновников (читай: обкомовских начальников), для быстрейшего избавления от похмелья, да и просто для их отдыха. Эти предположения могут подтвердить мраморные лестницы здания, оборудование, удобные кабинеты, рацион питания, отличавшийся от других больниц, наличие сада, в котором посажены почти все деревья, произрастающие в знаменитом дендрарии Сочи, и где созданы все удобства для проведения свободного времени, любования красотами, ведения разного рода разговоров. Верно и то, что я ещё не встречал больного, кто бы со всей душой похвалил работающих там докторов. Во-первых, говорят, чтобы работать там, врачей отбирали по указанию свыше, учитывая занимаемые кресла их родителей. Не могу судить, в какой степени помогала качеству врачевания такая жёсткая «селекция». В советское время людей, занимавшихся преподаванием, писательским трудом, и близко не подпускали к лечению там. Когда повеял ветер демократии и обкомы переименовались, эта больница в своём отношении к людям тоже претерпела изменения. Переступать порог больницы стало разрешаться и некоторым другим категориям людей, таким как заместители заведующих, профессоры, именитые писатели, знающие в каком направлении строчить пером, журналисты, не слишком увлекающиеся национальной тематикой художники. Но всё равно, чтобы получить разрешение здесь лечиться, нужно было удостоиться подписи высокого чиновника. В лечебном учреждении явно заметна одна перемена: среди докторов и медицинских сестёр стали появляться преданные своей работе, своими силами получившие диплом талантливые личности. Но прибыльные должности, наподобие главного врача, его заместителя, заведующих отделений, занимают прошедшие советскую «закалку», имеющие поддержку сильных мира сего. Как ранее говорил, от пролечившихся там людей не приходилось слышать утверждения, что из «обкомовской больницы» он возвратился выздоровев, расставшись со своей болезнью (может, это и не возможно). Чаще встречал людей, говоривших: «Так себе,