Пренебрежитель - Маргарита Александровна Полуэктова

раз все остальные единодушны в выборе иной спички – может, он чего-то не знает? И испытуемый начинал под конец эксперимента выбирать ту спичку, на которую указывали все остальные. Соглашаться с мнением большинства, каким бы оно ни было, – вполне естественно для всех нас; вот что подтвердил данный эксперимент. Однако разобравшийся в этом феномене человек просто так за толпой не пойдет. Отныне он уже будет знать, как и будет знать из прецедентов истории, что толпа права не всегда; что довольно часто она ошибается. Если массы требуют сжечь ведьму, это вовсе не значит, что перед нами и в самом деле ведьма.

Гид вдруг горько и протяжно хмыкнул так, будто издал стон. Однако увлекшийся рассуждением Герман даже не обратил на это внимания; он задумчиво продолжал:

– Но, пожалуй, самое страшное, Рауль… это то, что во имя своего эго люди не стесняются ославить и самую непорочную правду, изменить ее в угоду себе, а то и уничтожить самое воспоминание о ней. И трагедия в том, что с течением времени образы смешиваются и становится сложно отделить настоящее от клеветы, правду ото лжи.

Сразу же после этих слов гид впал в некий транс, глядя в пол и время от времени слегка кивая.

– Даже когда знаешь, что правда другая? – после небольшой паузы спросил он. – Не такая, какой тебе ее преподносят?

– Даже когда знаешь. Ты осознаешь это, но какая она, точно вспомнить уже не можешь. А потом и осознавать перестаешь.

– Стало быть, одна маленькая ложь – и безоговорочной правде уже никогда не восстановить свое честное имя?

– Ее так легко запятнать, Рауль. Правда – это слишком тонкая материя, к которой следовало бы относиться наиболее бережно и которую многие вместо этого пинают ногами ради развлечения или собственной выгоды.

– Я понял. – Гид склонил голову. Настроение его почему-то совсем испортилось, обескураженно отметил про себя Герман. Чтобы хоть как-то подбодрить друга, он решил пересилить свое нежелание и пойти навстречу его просьбе, и потому, вздохнув, ответил:

– Ладно, Рауль… я попробую поговорить с ним. Я просто скажу, что мы друг друга не поняли; так бывает, это нормально. И что, раз наши жизненные позиции настолько различны, лучше бы нам во имя спокойствия в группе свести взаимодействие к минимуму.

– Да… как-то так, – немного подумав, качнул головой Рауль. – Будь дипломатичен.

– На этот раз уж точно…

Герман встал. Он медлил; несколько мгновений наблюдал за Антоном, к этому времени с трудом пытавшимся застегнуть уже заполненный всеми вещами рюкзак. Собравшись, наконец, с мыслями, Герман направился к нему и, не приближаясь вплотную, подчеркнуто вежливо, хоть и сухо, сказал:

– Доброе утро. В свете вчерашних событий я бы хотел кое-что с вами обсудить…

Антон тут же обратил на него недобрый прищуренный взгляд, хищный, как у готового к атаке орла.

– Хочешь принести извинения? – грубо бросил он.

– Нет, – настороженно сказал Герман, в то время как в голове у него пронеслось: «А может, стоило бы?» Но этот его порыв моментально свели на нет следующие же слова Антона:

– Я не буду разговаривать с тобой, ублюдок. Надо же – назвать меня умственно отсталым…

– Я такого не говорил, – с тут же всколыхнувшейся в нем неприязнью отрезал Герман. Антон тряхнул головой и, сдвинувшись с места, отошел к скамейке, на которой лежала его куртка, давая тем самым понять, что не намерен вести дальнейшую беседу.

– Как будто мне самому приятно с тобой разговаривать, – буркнул себе под нос Герман, глядя ему вслед. И все же ему пришлось заставить себя подойти к Антону снова, чтобы попытаться завершить начатое.

– Вы должны понять, – произнес он еще по пути, – что условия похода, в которых мы остаемся, – экстремальные. Конфликтовать здесь нежелательно, но мы, похоже, вряд ли сможем просто забыть о произошедшем и вести себя как ни в чем не бывало…

– Ты прав, ромашка, – язвительно хмыкнул Антон. Стиснув зубы, Герман выдержал невольную паузу, после чего вымолвил:

– У нас с вами есть альтернатива, которая поможет сохранить мир и спокойствие в группе…

– Давай, вали, – с готовностью бросил Антон и даже пару раз брезгливо махнул в сторону Германа. От возмущения и непонимания его брови поползли к переносице:

– В каком смысле – вали?

– Уж не думаешь ли ты, что я откажусь от дальнейшего похода? – фыркнул Антон, упирая руки в бока. – Я за это заплатил, и я получу сполна. А ты делай что хочешь. Можешь чесать обратно прямо отсюда, мне плевать, стояло у тебя в плане лезть на какую-то гору или нет…

– Я вообще не это имел в виду… – возразил было Герман, но собеседник перебил его, заканчивая свою мысль:

– …а можешь просто заткнуться и перестать портить мне настроение.

На этом Антон подхватил со скамейки куртку, развернулся и с гордым видом снова отошел к столу. Герману нечего было добавить. В обуявшем его на мгновение гневе он слегка пнул подвернувшийся под ногу стул, и тот с гулким звуком сдвинулся на несколько сантиметров.

– Все нормально? – спросил мгновенно подскочивший к нему гид.

– Да, – сквозь зубы процедил Герман, не желая вдаваться в подробности.

– Что он сказал?

– Ничего.

Но сообразительный Рауль все понял и покачал головой. Отвернувшийся от него Герман внезапно поймал слегка встревоженный и вместе с тем сочувственный взгляд находившегося на последней стадии тушения камина Минсу.

Менее чем через десять минут группа покинула домик, приютивший ее на ночь, и выдвинулась по направлению к своей последней совместной стоянке. Едва путники повернули на север, обогнув загораживавший собой все, что пролегало в той стороне, холм, как их глазам открылась ледяная голубовато-белая пустыня. Небо было чистое, безоблачное, и просторы освещались восходящим солнцем, искрясь и переливаясь сотнями красок. Кругом по-прежнему были разбросаны обломки скал, но практически не было видно растительности – темные островки леса с трудом угадывались невооруженным глазом лишь вдалеке, у подножия горы О-дё-Лям. Сама она представала во всем своем величии и красе. Отсюда она казалась такой огромной и одновременно такой близкой; однако Герман, которым при первом же взгляде на нее овладел благоговейный трепет, знал, что до долгожданной возвышенности им всем предстояло добираться целые сутки.

В этот день передвигаться на лыжах было особенно тяжело, поскольку поверхность, ко всеобщему разочарованию, оказалась поразительно неровной, вначале сугробистой, затем холмистой. Едва путники немного продвинулись вперед вслед за гидом, как почувствовали себя так, будто оказались в самых настоящих дюнах, по которым приходилось ехать, как по волнам: то вверх, то вниз. Порой, добравшись до очередной нижней точки, больше невозможно было даже наблюдать только что высившуюся впереди