Ars Necromantica - Любовь Борисовна Федорова

Любовь Федорова

Ars Necromantica

A

I

Корпус лежал на боку, и это было неправильно, а вокруг Корпуса стояло то, что здесь стоит вокруг всего, — высокое, сухое, тёмное, с иглами вместо листьев, и оно не росло, пока на него смотришь, и не двигалось, и не отвечало, и это тоже было неправильно, но менее неправильно, чем Корпус на боку.

Я вышел, чтобы посмотреть на Узел. Узел был там же, где вчера, или где очень давно, потому что здесь трудно с этим, здесь светлое сменяется тёмным слишком быстро, и я ещё не решил, считать ли каждое тёмное отдельно или складывать их вместе, как мы складываем тесное со светлым у себя дома. Узел был порван. Нити висели из него, и по ним ползло холодное, и там, где ползло холодное, Корпус переставал быть Корпусом и становился просто вещью, лежащей на боку в сухом тёмном месте.

Чтобы собрать Узел, нужно много рук. Это надо запомнить. Нужно много рук, и все руки должны держать свою нить, и держать одновременно, и не отпускать, когда холодное ползёт в пальцы, и не спрашивать, зачем, и не выделять страх, потому что страх пачкает нити, и тогда их приходится чистить, а чистить некому, потому что рук мало. Рук мало, потому что нас осталось четверо, или трое, — Тот, Кто Слушал, теперь не слушает, он лежит внутри Корпуса и растёт в стену, и это правильно, это его дело теперь, — а Узлу нужно сорок рук, или шестьдесят, я плохо помню число, число хранил Тот, Кто Слушал.

Мы пробовали мягких. Это надо запомнить, чтобы не пробовать снова, но мы, наверное, попробуем снова, потому что помнить трудно, здесь всё время что-то мешает помнить, здесь холод, здесь иглы вместо листьев. Мягкие пришли сами, двое, они несли на плечах длинные палки с железом и издавали звуки, много звуков, звуки шли из них непрерывно, как вода. Мы дали им нити. Они не взяли нити. Они выделили страх, столько страха, что три нити почернели сразу, и один мягкий упал и стал течь, а второй убежал в сухое тёмное, и по тому, как он бежал, было ясно, что он не вернётся держать нить. Тот, Кто Считает, сказал: мягкие не держат форму. Мягкие не держат форму, потому что внутри у них вода и они меняются, они всё время что-то решают, они спрашивают, и когда мягкий спрашивает, он уже не держит, он уже отпускает. Мягкие пускают нить, потому что внутри у них вода, а вода всегда хочет вниз, и мягкий тоже хочет вниз, ему нужно лежать, ему нужно закрыть глаза, он делает это каждый раз, когда становится тёмное, и это отвратительно, и я ему не завидую, и мне нельзя выделять отвращение, потому что отвращение тоже пачкает нити, хотя и меньше, чем страх.

Потом Тот, Кто Считает, нашёл твёрдых.

Это надо запомнить, это главное. Твёрдые лежат под низом, недалеко, там, где сухое тёмное кончается и начинается ровное, и на ровном стоят камни, поставленные нарочно, и камни эти держат форму, и под камнями лежат твёрдые, и они тоже держат форму, они держат её очень долго, они держат её уже так долго, что вокруг них выросло сухое тёмное, а они всё держат. У них нет воды. У них нет звуков. Они не спрашивают. Мы подняли одного — он был неполный, ему не хватало связей, тех связей, что были из мягкого, но мягкое ушло, и Тот, Кто Считает, сказал: мы дадим связи. Мы даём связи. У нас есть, из чего давать, у нас внутри Корпуса много того, что становится связями, если его попросить.

Твёрдый встал. Твёрдый взял нить. Твёрдый не выделил ничего. Пустота — прекрасная вещь, я хотел бы уметь так, я хотел бы не помнить, что Корпус лежит на боку, и не помнить число, и не помнить, что Тот, Кто Слушал, растёт в стену, но я помню, у меня нет пустоты, во мне тоже что-то есть, что хочет вниз.

Мы подняли многих. Мы подняли всех, кто лежал под камнями, и ещё тех, кто лежал без камней, дальше, где ровное снова становится сухим тёмным. Одни были большие, другие маленькие, совсем маленькие, у маленьких кости были тонкие, как нити, и Тот, Кто Считает, сказал, что маленькие плохо держат, и мы посадили маленьких у Узла просто держать концы, и они держат, они сидят рядом и держат концы, и один из них принёс с собой круглое на верёвочке, и это круглое всё время крутится, когда маленький поворачивает голову.

Это надо запомнить: они поворачивают головы. Не все, но некоторые. Они держат нить, и ничего не выделяют, и не спрашивают, а потом поворачивают головы туда, где ровное, где камни, и стоят так, пока Тот, Кто Считает, не тронет их за связь. Я не знаю, что это. Тот, Кто Считает, говорит, что это ничего, это остаточное, это как-то, что Корпус до сих пор иногда пытается встать. Может быть. Может быть, это остаточное. Но я смотрю, как они поворачивают головы, и думаю, что у твёрдых тоже что-то есть внутри, что хочет вниз, только не вода, что-то другое, и я не знаю, чем это чистить.

II

Ныне, когда мне позволено писать, — а позволено мне писать много и без помех, ибо скучно в тюрьме не только мне, и ничто так не располагает к сочинительству, как каменные стены, надежная охрана и полное отсутствие перспектив, — я хочу изложить события той осени 1761 года от Рождества Христова со всею возможной точностью, дабы тот, кто прочтёт эти листы после меня, знал: писавший их не был безумен, а если и был, то безумие его имело упорядоченную, стройную систему и даже, смею сказать, некоторую элегантность.

Имя моё Иоахим Реннер. Я учился в Виттенберге и в Лейпциге, изучал медицину, анатомию и то, что в тамошних аудиториях именовалось философией природы, а в судебных протоколах Верхней Лужицы получило иное, менее почтенное наименование. Я не стану здесь спорить с протоколами. Скажу лишь, что занятие моё — ars necromantica, как назвал бы её Агриппа, или, как