Ars Necromantica - Любовь Борисовна Федорова

предпочитал говорить мой учитель, наука о том, что остаётся после жизни, — есть искусство, а не злодейство, и как всякое искусство может быть применено и к добру, и ко злу, и, что случается чаще всего, к делам мелким, обыденным и вовсе не заслуживающим внимания Святой Церкви и уголовного суда барона фон Гершдорфа.

Вопрос, который занимал схоластов, — где пребывает душа между смертью и Воскресением, — интересовал меня мало. Меня интересовало другое: что пребывает в костях. Ибо кости, как учит Везалий, суть каркас, fundamentum corporis, а всякий каркас хранит форму даже тогда, когда крыша строения обрушилось. И вот эту-то форму, этот отпечаток бывшего, я и научился, за долгие годы и не без ошибок, пробуждать, направлять и — что важнее всего и чему учат последним — укладывать обратно. Каждый, кто поднимал мёртвого, знает: поднять легко. Трудно уложить. Об этом молчат гримуары, и об этом я хотел бы сказать прямо, потому что в дальнейшем это будет иметь значение.

В темнице города Лёбау я пребывал уже четвёртый месяц. Обвинение гласило, что я вопрошал покойника о месте, где зарыты деньги; это была правда, но неполная. Покойник был купец Хауке, деньги принадлежали его вдове, от которой он скрывал тайник много лет, а сам купец, будучи поднят, оказался человеком настолько жадным, что и по смерти не желал открыть клад. Я потратил на него две ночи, добился только ругани и был застигнут ночным дозором, когда выходил из склепа с кочергой, которой сначала сдвигал, потом ставил на место плиту надгробия. Вдова не получила ничего, а я попал под баронский суд. Таков, замечу, частый итог в делах с мертвыми. Много шума — и ничего. А для меня еще меньше, чем ничего.

Что заставляет меня продолжать это безнадежное дело? Любовь к самому искусству, разумеется. И некоторые надежды на лучшее.

Барон Оттокар фон Гершдорф явился ко мне на исходе октября, в среду, ближе к вечерне. Я запомнил это, потому что такие люди в такие места в такое время не приходят. Он был человек грузный, с лицом, в котором свежий деревенский воздух и старое венгерское вино вели давнюю и равную борьбу, и он вошёл в мою камеру так, как входят в хлев, — с отвращением, но сознавая необходимость свершить этот подвиг.

— Реннер, — сказал он, кривя физиономию от местных видов и запахов, — вы, говорят, учёный человек.

Я поклонился, насколько позволяла цепь.

— Вам здесь удобно? — поинтересовался барон, окидывая взглядом сырые стены и охапку гнилой соломы у меня под ногами.

— Нет, конечно, — ответил я.

Барон удовлетворенно кивнул:

— Так и должно быть.

— Вас тоже беспокоит некое неудобство, раз вы соизволили посетить меня неофициально и без палача, — изложил свои выводы я.

— Крестьяне из Веттерсдорфа, — отвечал барон, заложив руки за спину и покачиваясь с пятки на носок, — жалуются на мертвецов.

Я ответил, что крестьяне из Веттерсдорфа жалуются на мертвецов с тех пор, как стоит Веттерсдорф, и что если бы он, барон, вешал меня за каждого блудного мертвеца, о котором мне доводилось слышать в этих краях, верёвки в княжестве закончились бы за три дня. Барон не улыбнулся. Он был не из тех, кто улыбается по любому поводу, и, как я понял позже, ему сейчас и вовсе было не до шуток.

— Не эти мертвецы, — сказал он. — Не такие. Не выдумки, не призраки, не духи. Дела гораздо хуже. Целое кладбище при старой чумной церкви, за Хоенбергским лесом опустело. Могилы раскрыты, словно их раскопали изнутри. Лесничий Кребс видел полсотни мертвых — они ходят там, в лесу, в глубине, у Волчьей балки, и что-то делают. Не нападают на живых, не выходят к деревне. Он говорит — трудятся, словно на мануфактуре. Не сиди вы с лета на цепи в моей надежной темнице, я предположил бы, что это ваших рук дело, доктор. Но, учитывая обстоятельства, просто развожу руками. Вы знаете по именам своих коллег, кто мог бы устроить в моих землях подобное непотребство?

Я спросил, что говорит господин лесничий о том, кто ими распоряжается. Сам-то я, как справедливо заметил господин барон, вынужденно отошел от дел и потерял связь с нашим научным сообществом.

— Кребс говорит, — барон помолчал, — что там в лесу источник света. И что он не видел при мертвецах никого из ваших кукловодов. По крайней мере, никого живого. Он довольно смелый, этот лесничий Кребс. Но больше в тот лес не ходок. Слег якобы с болезнью, отказывается выходить из дома. Притворяется, конечно. Просто не хочет.

Я спросил, сколько своих людей барон туда посылал кроме лесничего.

— Двоих егерей. Вернулся один, и больше он не егерь. Дезертировал со службы в ту же ночь.

Тут я должен объясниться перед читателем, ибо он вправе спросить, отчего барон, имея в своём распоряжении пастора, гарнизон и епископскую консисторию в Баутцене, пришёл к человеку, которого сам же намеревался повесить. Правда, не торопился. Предчувствовал, что я ему пригожусь.

Ответ прост и печален: шла война. Пруссаки и австрийцы уже четвёртый год топтали Саксонию и Лужицу, гарнизон Лёбау состоял из шести инвалидов, пастор Веттерсдорфа умер от горячки в августе, а консистория в Баутцене отвечала на письма примерно с той же скоростью и охотой, с какой мёртвый купец Хауке делился со мной и своей вдовой местонахождением тайника с деньгами. Барон остался один против неведомого зла. Для тех, кто мало знает о наших делах, некромагия это всегда плохо. Очень плохо. Это даже не зло, она попросту противоестественна. Но, будучи один, барон поступил так, как поступает всякий разумный человек, оставшийся наедине с бедой: он пошёл к тому, кто в этой беде разбирается, невзирая на то, что говорят об этом человеке и его искусстве.

— Если вы это прекратите, — сказал барон, — смертный приговор будет заменён изгнанием. Если нет, — он пожал плечами, и я оценил честность этого жеста, — повешение заменят на костер. Наше непростое время требует радикальных решений. Огнем боролись мои предки против вашего брата некромагика в добрые старые времена, а нет ничего более нового в мире, чем хорошо забытое старое. Может быть, сожгу одного некроманта — убоятся прочие и уберутся из леса сами.

Я думал недолго. Сказал, что понадобятся мои инструменты, изъятые