Ars Necromantica - Любовь Борисовна Федорова

объяснение будет неполным, как неполно всякое описание ремесла для того, кто им не владеет. Представьте, что вы держите в руке не одну струну, а пятьдесят, и что каждая привязана к человеку — да, к человеку, ибо я скажу теперь то, чему учат последним, после «поднять» и «уложить»: в костях остаётся не только форма. Остаётся привычка. Купец Хауке был скуп в костях. Ткач из Веттерсдорфа, умерший в 1679-м, был в костях терпелив и близорук и наклонял голову влево. Анна Гертруд Бюль в костях боялась темноты и просилась к матери, и мать её стояла в трёх шагах, потому что их хоронили в один день, а те, кто их поднял, не знали этого, а я знал сразу, как только взял нить, и поставил их рядом, и девочка перестала вертеть головой, а мать на нее оборачиваться.

Вот что я делал. Я не чинил их летучий светящийся дом — я не знаю, что я чинил, и не хочу знать, и не думаю, что человеческий язык в этом столетии или в следующем имеет для этого подходящее слово. Я расставлял мёртвых по местам, которые были им удобны, и удерживал их там, пока чужие нити делали своё дело, и разговаривал с ними — не вслух, разумеется, — как разговаривает мастер с подмастерьями: стой здесь, держи так, ещё немного, скоро отпущу. И они держали. Ибо мёртвые — я говорю это со всей ответственностью человека, знающего их лучше, чем живых, — мёртвые сговорчивы. Им нужно только, чтобы кто-то знал, чего от них хочет, и не лгал им об этом.

Те трое тоже не лгали. Я хочу это отметить. Они не могли говорить со мной, и я не мог с ними, но по нити ощущалось нечто, что я, за неимением слова, назову честностью: им нужна была работа, им было необходимо спасение, они не скрывали этого, и они не притворялись, будто им нужно что-либо иное. Один из них, тот, что стоял ближе, всё время смотрел на Матиаса. Я чувствовал этот взгляд, как чувствуют сквозняк из выбитого окна.

Когда всё сошлось, — я не знаю, как сказать иначе; было ощущение, будто пятьдесят струн, звеневших вразнобой, взяли одну ноту, — лежащее перламутровое тело вздрогнуло, и свет переменился, и мёртвые разом опустили руки.

Я упал. В голове моей звенела и переливалась путаница из слов, которые не слова, о правильном где, ою удержании формы, страхе быть стеной, остаться нигде и обо всем мироздании, желающем вниз.

Слуга Ганс, давно переставший сначала молиться, потом сидеть с раскрытым ртом, потом с тупым выражением лица бродить за спинами мертвецов и, то привстав на цыпочки, то влезши на пень, заглядывать в дыры перламутрового дома, выбежал из ближних кустов и подхватил меня. Я помню, что первым делом попросил воды и что рука Ганса тряслась так, что половина пролилась мне на грудь.

Потом я встал и сказал троим — вслух, потому что иначе не умел, — что мы помогли им, как смогли, и теперь они отпустят всех. Я указал на мёртвых, потом на кладбище, потом провёл рукой вниз, к земле. Стоявший ближе долго не двигался. Потом нечто прошло по балке, и я ощутил, как чужие нити — тонкие, светящиеся, холодные — отделяются от костей одна за другой, как отделяется нитка от ткани, если потянуть ее за кончик.

Пятьдесят мёртвых стояли теперь на моих нитях, и только на моих.

И я повёл их домой.

Мы шли через лес до кладбища, я впереди, они за мной, Матиас последним, — и трусливый Кребс рассказывал потом в Веттерсдорфе, что вовсе не струсил, что видел эту процессию с опушки и что дети чумного погоста шли, взявшись за руки. Не знаю. Я не оборачивался. У каждой могилы я останавливался и делал то, чему учат последним. Это не быстро. Это требует, чтобы ты знал, кого укладываешь, и сказал ему об этом, и я говорил: Йозеф Бюль, ткач, покойся; Анна Гертруд Бюль, шести лет, мать будет с тобой рядом, покойся; и так пятьдесят раз, и с каждым разом во мне становилось пусто на одну струну.

Когда остался один, я обернулся.

Матиас стоял у последней ямы. Она была чужая, безымянная, у самой ограды, но он стоял у неё так, как стоял у Полевого креста, — чуть в стороне, чтобы не мешать.

— Иоахим, — сказал он.

Я знал, что он скажет. Я знал это три года, с той ночи под Хохкирхом, и делал вид, что не знаю, и он позволял мне делать вид, потому что был старшим и потому что любил меня. Есть вещи, которые между близкими людьми не говорятся до последнего. Хотя я не знаю причин для этого молчания.

— Ты видел, — сказал он. — Ты понял. Ты хорошо знаешь где. Ты знаешь где для меня?

Я молчал.

— Не здесь, — сказал он мягко, как говорил, когда я в детстве ронял его вещи. — Ты держишь меня три года, и всё это время ты держишь меня у себя. А где — у меня — там, где я упал. Ты сам говорил: кости помнят. Мои кости помнят Хохкирх.

Я сказал, что до Хохкирха три дня пути и что барон ждёт меня к утру.

— Тогда здесь, — сказал он. — Земля одна.

Я не буду описывать, что было дальше. Напомню лишь, что учат этому последним, и что я всё сделал правильно, и что это единственное, о чём я не жалею из всего, что сделал в жизни, и единственное, чего не могу себе простить, — и что обе эти вещи, как учат схоласты, могут быть истинны одновременно, если рассматривать их sub diversa ratione.

Я вернулся в Лёбау один. Барон сдержал слово: приговор заменили изгнанием, и я покинул Лужицу в ноябре, направляясь на север, и в дороге меня арестовали пруссаки как саксонского шпиона, что и объясняет, откуда у меня ныне такое обилие досуга и такой избыток замкнутых вокруг меня каменных стен.

О троих я не знаю ничего. Купеческая вдова, всегда боявшаяся остаться одна, через день после моего изгнания променяла меня на Кребса. Но ей хватило совести переслать мне по оказии письмо с извинениями. Кребс говорил ей, что через неделю