Ars Necromantica - Любовь Борисовна Федорова

— Куда? — спросил Матиас.

Я рассказал. Он выслушал, глядя не на меня, а на поля, где заходило солнце, и сказал:

— Плохо.

— Что именно плохо?

— Их держат неправильно. Я чувствую. Словно верёвкой за шею.

Мы выступили на рассвете: я, Матиас, двое баронских слуг с фонарями и мушкетами и извлеченный из постели то ли баронскими угрозами, то ли невероятно денежными увещеваниями лесничий Кребс, который знал дорогу, но не желал по ней идти. Слуги старались держаться от Матиаса подальше, и я их не осуждал. Кребс, напротив, шёл почти рядом с ним и время от времени поглядывал искоса, как смотрят на большую собаку, — с опаской и некоторым уважением к тому, что она, будучи опасной, ведёт себя пристойно.

Хоенбергский лес я знал по рассказам как место унылое, но обыкновенное: ель, сосна, старые осины, болото у Волчьей балки, развалины чумной церкви и кладбище при ней, куда с 1680 года никого не хоронили, потому что некого стало хоронить, деревня вокруг чумной церкви окончательно вымерла.

Кладбище мы миновали к полудню. Могилы были раскрыты, как и говорил барон, и вскопаны изнутри — земля была выброшена, но лежала не как её снимают и отбрасывают лопатой, а как её выдавливают снизу. Пустые ямы смотрели в небо. На одном камне я прочёл: ANNA GERTRUD BÜHL, ANNO 1679, AET. SUAE VI. Шесть лет. Я подумал о том, зачем кому-либо могла понадобиться Анна Гертруд Бюль, и не нашёл ответа, и это встревожило меня больше, чем всё, что я слышал прежде, ибо в моём искусстве бессмыслица всегда есть признак или безумия, или чуждого, потустороннего разума, а второе страшнее.

Дальше я ощутил их.

Прошу читателя понять меня правильно. Каждый, кто занимается тем, чем занимаюсь я, знает, что поднятые ощущаются, — так музыкант, войдя в дом, где в салоне на втором этаже играют, слышит не мелодию ещё, а самый факт звучания струн. Обыкновенно поднятый ощущается как одна струна, натянутая от него к тому, кто его держит. Здесь струн было множество, и все они уходили не к человеку, не к чему-либо, что я мог бы назвать, а в некую точку впереди, холодную и очень плотную, и натянуты они были туго, как на пыточном колесе, и звенели.

Матиас остановился.

— Больно им, — сказал он.

— Им не может быть больно, — сказал я. — Там нечему болеть. Именно так учат книги.

Он повернул ко мне лицо, на котором три года назад намертво (простите за неуместный каламбур) застыло выражение человека, удивившегося чему-то за секунду до смерти.

— Тебе виднее, — сказал он.

Я понял, что он не согласен, просто не хочет мне возражать, и мы пошли дальше.

Свет мы увидели ближе к сумеркам, и я не стану пытаться его описать, потому что не имею для этого слов; скажу лишь, что был он не белым и не жёлтым и исходил не от огня. Затем деревья расступились, и мы увидели Волчью балку, и то, что в ней лежало.

Оно было велико — больше веттерсдорфской церкви, — и лежало на боку, наполовину вдавившись в откос, и было оно не из камня и не из железа, а из чего-то, что я, за неимением лучшего, назову перламутром, хотя перламутр не бывает тёмным и не дышит. Оно дышало. Медленно, как спящий больной. И вокруг него, на склонах балки, на его боку, в отверстиях, зияющих в нём, как раны, стояли, сидели, ходили мертвецы чумного кладбища, числом около полусотни, и в руках у каждого была нить.

Я пишу «нить» и снова не имею лучшего слова. Нити были тонкие и светились, и шли от мёртвых рук куда-то внутрь дышащего тела, и по тому, как мёртвые их держали — осторожно, двумя пальцами, как держат горячую проволоку, — я понял, что это и есть то, что звенело, и что это не колдовство из известных мне, а действительно работа. Кребс был прав. Словно это мануфактура.

А между ними находились те, кто ими распоряжался.

Их было трое. Я не буду описывать их подробно. Скажу лишь, что они были высоки, и что к ним не подходило слово «стояли», ибо они скорее пребывали, как пребывает тень, и что у них были лица, которых не было, и что, увидев их, Кребс повернул назад, сначала пошел большими шагами, потом побежал. Слуга барона по имени Ганс упал на колени и начал читать Vater unser, а другой, имени которого я не запомнил, затрясся и выстрелил.

Мушкетная пуля ушла в бок дышащего тела и не сделала ему ничего. Но одно из троих обернулось, и нечто прошло по балке — не звук, не ветер, — и Ганс замолчал на середине молитвы, и мертвец, стоявший ближе всего, мертвец огромного роста с проломленным черепом, выпустил свою нить и медленно повернул к нам голову.

И тут Матиас сделал то, чего я не ожидал, хотя должен был бы: он вышел вперёд.

C

V

Пришли мягкие, и я запомнил всё, потому что Тот, Кто Считает, велел запомнить, а сам он не мог, он был внутри Узла, он держал одиннадцать где сразу и не мог выйти.

Их было четверо мягких и один твёрдый, тот самый, от палки с перекладиной. Мягкие выделили страх, много, как всегда, один сразу лёг вниз и стал издавать одинаковые звуки, повторяя и повторяя их по кругу, другой выпустил из железа маленькое горячее, и горячее вошло в Корпус, и Корпусу было всё равно, Корпус уже так давно лежит на боку, что маленькое горячее для него ничто. Но большой твёрдый отпустил нить. Он отпустил нить и повернулся, и это было плохо, потому что нить упала, и холодное сразу пошло по ней, и Тот, Кто Считает, внутри стал выделять то, что выделяет он, когда число не сходится.

И тогда чужой твёрдый пошёл к нам.