Ars Necromantica - Любовь Борисовна Федорова

Мягкий поднял голову. Он смотрел на чужого твёрдого, и по связи между ними шло то же самое. Не такое же. То же самое. Тяжёлое, без имени, то, отчего нити не чернеют, а провисают. Я понял, зачем мягкий держит чужого твёрдого. Не для Узла. Не для работы. Мягкий держит твёрдого, чтобы не было один. Он держит его три тёмных по сто, крепко, всё время, каждое тёмное, без нити, без Корпуса, просто так, — и ему тяжело, я вижу, у него провисают все связи, но он не отпускает, потому что отпустить — это остаться один в сухом тёмном с иглами вместо листьев. Тяжело держать и тяжело бросить. Один всегда страшно.

Тогда я сделал то, что делают только с Корпусом. Я пошёл к мягкому и дал ему не нить. Я дал ему связь. Нашу. Ту, что от меня к Тому, Кто Считает, и к Тому, Кто Ходит Внутрь, и раньше была к Тому, Кто Слушал, а теперь на том месте пусто. Я дал ему подержать эту пустоту.

Мягкий вздрогнул. Он понял. Я не знаю, как он понял, у него вода внутри, но он понял: нас трое, было четверо, будет меньше, мы боимся стать один. Он посмотрел на Корпус, потом на нас, потом на чужого твёрдого, потом опять на нас. И встал.

VII

Я должен здесь остановиться и записать то, что понял в ту ночь, ибо это единственное подлинное знание, которое я вынес из Волчьей балки, и оно не имеет отношения ни к анатомии, ни к Агриппе.

Когда одно из троих подошло ко мне и коснулось — не руки, но того, что за рукой, — я ощутил не нить, а нечто иное. Если нить была струной, то это была пустота между струнами, то место на грифе, где струна лопнула и не натянута новая. Их было четверо. Теперь трое. И четвёртый не умер, как умирают у нас, а сделался частью лежащего тела — я ощутил его там, спокойного, неподвижного, врастающего, — и трое оставшихся боялись этого так, как я не думал, что можно бояться, не имея сердца. Они боялись остаться. Здесь, в этом лесу, под этим небом, среди этих елей, которые для них были столь же чужды и немы, как для меня — они сами и их лежащий на боку перламутровый дом. Они боялись стать стеной по одному, друг за другом, пока последний не останется вовсе один в чужом месте без имени и без где.

Я сидел на земле, и руки мои не поднимались, и я знал, что могу встать и уйти, и никто из троих меня не остановит — ибо они не умели держать живых, они сами мне это показали, — и что барон примет любой отчёт, а лес через год зарастёт, и что Матиас пойдёт за мной, как ходил три года. И я посмотрел на Матиаса.

Тут я скажу вещь, которую стыдно писать образованному человеку. Я никогда прежде не видел собственного греха снаружи. Всякий грех изнутри выглядит необходимостью — так устроен человек, и так, вероятно, устроены и те, кто человеком не является. Но в ту ночь мне показали его извне: троих, держащихся друг за друга посреди чужого леса из одного лишь страха остаться в одиночестве, — и я увидел, что держу брата тою же рукой и по той же причине. Не из любви. Любовь отпускает. Из страха. Я поднял его в яме под Хохкирхом, потому что не мог представить себе мира, в котором нет никого, кто знал бы меня мальчиком. И три года я называл это иначе.

Странно: понять это оказалось не больно. Это было как прилечь, наконец, после долгой дороги, вытянуть ноги и посмотреть в небо. Есть вещи, которые перестают быть неподъемно тяжёлыми, как только их называешь по имени, — об этом знал Адам, дававший имена всякой твари, и об этом знает всякий врач, произносящий диагноз.

Я встал. Не потому, что мне было их жаль, — хотя было, — а потому, что впервые за три года передо мной стояла работа, которую мог сделать только я, и которую нужно было сделать для кого-то, а не для себя. Это, как я теперь полагаю, и есть единственное известное мне лекарство от одиночества: не тот, кто рядом, а то, что нужно сделать. Мёртвые дают только вид присутствия. Живые, даже столь мало похожие на живых, как эти трое, дают нужду в тебе, и нужда эта держит форму лучше любого искусства.

Я подошёл к тому из троих, что коснулось меня, и — не зная, как объяснить иначе, — положил руку на бок лежащего тела, туда, где, как мне казалось, находился врастающий четвёртый, и покачал головой, и указал на троих, и на себя, и на нити, и снова на троих. Я хотел сказать: вы не останетесь одни. Я не уйду, пока не кончим. Не знаю, что из этого дошло. Но нечто прошло по балке, как проходит по церкви выдох прихожан после «аминь», и все нити разом сделались легче — не короче и не слабее, а именно легче, как становится легче ноша, когда её перехватывают с другого конца.

Матиас смотрел на меня. Я поймал его взгляд и понял, что он видел всё, что я понял, и что видел это давно, и что ждал. Он кивнул мне, один раз, так, как кивал, когда я, десяти лет от роду, наконец правильно написал слово, над которым бился весь вечер.

Я взял нить.

D

VI

Я не знаю, сколько это длилось. Часы у меня отобрали в Лёбау, а солнца в балке не было, и свет, исходивший от лежащего тела, не менялся. Матиас говорил потом, что ночь и половину дня. Мне казалось — год.

Я попытаюсь объяснить, что я делал, хотя понимаю, что