Ars Necromantica - Любовь Борисовна Федорова

— Ваш брат, — сказал барон медленно, — убит под Хохкирхом. Три года назад. Это записано в вашем деле.

— Да, — сказал я. — Совершенно верно. Он ждёт меня у Полевого креста, за городскими воротами. В город-то ему нельзя.

B

III

Узел собирается. Это надо запомнить, чтобы не было страха, когда он снова разойдётся, а он разойдётся, потому что твёрдые держат хорошо, но держат только то, что им дали, они не держат где.

Я объясню про где, потому что это важно, и потому что Тот, Кто Считает, не понимает, он считает, он не держит форму, он не знает, что форма — это не только что, но и где. Узел — это не сорок нитей и не шестьдесят нитей. Узел — это сорок нитей в правильном где, а если где неправильное, то это не Узел, а просто много нитей, которые держат много рук, и холодное ползёт по ним всё равно, только медленнее.

Твёрдые не знают где. Они держат нить и стоят. Когда мы двигаем их — они двигаются. Когда мы не двигаем — они стоят и иногда поворачивают головы. Чтобы Узел собрался, надо, чтобы кто-то держал где сразу для всех, чтобы кто-то был как Тот, Кто Слушал, но он растёт в стену, он уже почти весь стена, я заходил смотреть, у него осталось только немного лица, и лицо было спокойное, и я хотел бы так.

Мягкие знают где. Это плохо, это странно, но это так: мягкие не держат форму, у них вода внутри, но они знают где, они всё время знают где, они не могут не знать. Тот мягкий, который убежал, — он бежал очень точно, он бежал в где, он не ударился ни об одно сухое тёмное. Тот, Кто Считает, говорит, что это случайность. Тот, Кто Считает, многое называет случайностью, потому что случайность не надо считать.

Мы пробовали дать где через связи. Мы пробовали быть где сами, но нас трое, и мы не умеем быть в сорока местах, у нас нет для этого частей, мы оставили эти части дома, потому что они не нужны, дома все и так знают где. Мы пробовали дать где большому твёрдому — самому большому, у него длинные кости, и на костях следы, будто его когда-то били железом, — и он стоял и держал где очень хорошо для себя, и не понимал, что надо для всех. Он поворачивал голову к ровному. Он поворачивал голову чаще всех. Маленький с круглым на верёвочке сидит теперь всегда рядом с ним, я не знаю почему, мы их так не ставили.

Тогда я пошёл на край сухого тёмного, туда, где оно кончается, и посмотрел на мягких издалека. Мягкие живут в низких Корпусах, которые не летают и стоят правильно, не на боку. Из Корпусов идёт дым, и звуки, и запах воды. Мягкие ходят между Корпусами и всё время что-то несут, и кладут, и снова несут, и это похоже на Узел, только очень плохой Узел, который никогда не соберётся. Я смотрел долго. Стало тёмное, и мягкие спрятались в Корпуса лежать с закрытыми глазами, и я хотел уйти, и тут увидел одного, который не спрятался.

Он стоял у палки с перекладиной, врытой в землю там, где ровное сходится с ровным. Он стоял очень прямо. Он не выделял ничего. Я подошёл близко, потому что мягкие в тёмное не видят, и увидел, что он не мягкий. Он твёрдый. Но он не наш — у него связи не наши, у него связи чужие, старые, плотные, и держат они гораздо лучше наших, наши против них как вода. И у него вокруг твёрдого ещё осталось много того, что было мягким, оно потемнело и высохло, но осталось, и держится, и он держит форму лучше любого из наших, и стоит так, будто стоял уже долго и будет стоять ещё.

Он повернул голову. Не к ровному. Ко мне.

И я выделил страх. Немного, я сразу почистил. Но выделил. Это надо запомнить: там, у палки с перекладиной, стоит твёрдый, которого держит кто-то, кто знает где, и этот кто-то не мы.

IV

Матиас стоял у Полевого креста, где стоял всегда, — в стороне от дороги, у самого рва, чтобы не пугать возчиков, — и, завидев меня, поднял руку. Он делал это медленно, как делал теперь всё, и я в тысячный раз подумал о том, о чём думал всякий раз, глядя на него: что руку эту я знал живою, и что она первая научила меня держать перо, и что нет в моём искусстве ничего, чем можно было бы вернуть ей прежнюю быстроту.

Читатель, дошедший до этого места, уже догадался, в чём состоит моё истинное преступление, и я не стану его смягчать. Брат мой Матиас, старше меня на шесть лет, служил в саксонской пехоте, попал после Пирны к пруссакам, бежал, вступил к австрийцам и был убит в ночном бою под Хохкирхом четырнадцатого октября 1758 года — ударом штыка под рёбра и, для верности, прикладом в висок. Я нашёл его через два дня среди тех, кого сваливали в общую яму. Я не стану описывать, что я сделал и какою ценой. Скажу лишь, что сделал я это не из любопытства и не из гордыни, каковые побуждения приписывают нам, и даже не из любви к искусству — не настолько я самодоволен и бесчувственен, — а по причине куда более простой и куда менее простительной: я не хотел оставаться один.

Есть грехи, которые совершаются от избытка, и есть грехи, которые совершаются от недостатка, и вторые, полагаю, судятся строже, ибо им нет оправдания, ибо первые совершают, потому что могут, а вторые — потому что не могут иначе, и именно это делает их падение наиболее безнадежным.

Три года Матиас сопровождал меня. Он говорил мало и медленно, не ел ничего, не спал никогда и в темноте видел лучше кошки. Он не гнил — искусство удерживало его, как