В холод - Нелл Уайт-Смит

Но он ошибался, этот заключенный внутри своего кабинета инженер. Тот, кто смотрел на меня с лучащейся светлой завистью, с живым сожалением о том, что я отправлюсь сюда. Что я приду сюда. Ему сюда невозможно. Закрыто навеки. Смертельно.

«В ваших силах найти Руку Отца, одну только руку, отеческую длань, простертую над затерянным городом, но не его защитника. Этот город никому не под силу защитить и спасти».

Старик ошибался. Отец Черных Локомотивов существовал. И, стань время снисходительнее, родись он позже и будь ровесником хотя бы Рейхара, может судьба и позволила бы ему встать рядом со мной. Увидеть все это. Увидеть чудо. Прильнуть.

— Отлично, я передам остальным, и мы будем готовы к высадке в течение двух минут, — заверил я Рейхара перед тем, как вернуться в грузовой отсек.

— Этого не нужно, мы не будем спускаться.

Я повернулся к руководителю экспедиции и уставился на него во все глаза, совершенно ошеломленный. На какое-то мгновение мне показалось, что я ослышался, зацепил конец какого-то другого диалога и Рейхар отвечал не мне, но нет. Он встретил мой взгляд и спокойно, видимо считая такую манеру речи более убедительной, повторил:

— Мы не будем спускаться. Этот объект будет исследован позже.

— Есть вероятность, что мы не доберемся сюда в следующий раз!

— Ничего страшного, значит сюда доберется следующая смена.

— Вы не станете первым, кто до него доберется! Вы не откроете Хрустальное Око!

— Меня беспокоит не первенство, а безопасность.

— Вы просто издеваетесь надо мной! Вы мне мстите!

— Вы вольны чувствовать, как вам это кажется правильным, — улыбнулся, повинуясь какой-то привычке, Рейхар, — но мое решение останется неизменным.

Я бросил взгляд на Отца Черных Локомотивов внизу. На его необъятную голову, на грудную клетку. Там, внутри, должно быть, содержалась бо́льшая часть, если не все мощности Хрустального Ока. Он привалился к горе. Обычный бродяга, думающий, что, немного отдохнув, продолжит путь. И я был уже с ним связан. Это происходило просто: есть я и есть цель, и мы есть одно целое, нас нереально разделить, и дойти теперь не так сложно, это вопрос техники, мелочи. Мне просто нужно стать целостным.

Он заключал в себе то, зачем мы пришли сюда, то, ради чего столько готовились и ради чего принесли все ранние жертвы. Ради чего умирали все, кто рисковал собой, отправляясь в Белую Тишину раньше нас. Всё, всё это лежало в буквальном смысле под нашими ногами. И мы отказывались от всего. Первенства, достижения, победы. Города, ресурсов. Открытия.

Но Сестра Заката продолжала набирать скорость. Неужели они действительно думали, что мы здесь не ради открытий? Не ради исследований? Славы? Первенства? В изумлении, граничащем с ужасом, я взглянул на штурмана. Он, не сводя глаз со смотрового окна, наносил данные на карту настолько бесстрастно, словно в наших силах вернуться сюда в любой момент.

Приблизившись в несколько шагов, я вырвал у него бумагу из рук и предъявил Рейхару. Вот, раз уж он так любит все эти бумаги. Ничего. Я поговорю с ним на его языке.

— Мы не знаем, где мы.

— Мы знаем. Расчеты проводились постоянно.

— Мы не знаем, где мы точно! Вы предполагаете, но это только догадки! Экспедицию спонсировали два крупнейших предприятия! Вы понимаете, что будет, если мы вернемся без конкретных координат Хрустального Ока? Если мы вернемся без данных? Вы понимаете, сколько это денег?!

— Пока цена меньше, чем жизнь экипажа и машин, она меня устраивает. Я знаю, где мы находимся, а вы — нет, и не представляете, с какими трудностями вам придется встретиться при возвращении. Мы не знаем, остров ли Белая Тишина, архипелаг или вовсе наносной грунт на леднике, способном в любой момент растаять, не знаем толщину льда здесь, не знаем, есть ли в нем трещины и настолько они велики. Оставить вас здесь может означать то же, что и оставить вас умирать.

— Вы трус! Трус и ничего больше, и вы заслужили все, что с вами произошло!

Рейхар улыбнулся. С ума сойти, он полагал, что этим отдает жест примирения, мягкости, даже закладывает фундамент для нашей дальнейшей дружбы, но просчитался, разжег только сильнее во мне ее. Всегда рвущуюся наружу. Тлеющую внутри. Злость.

Я бросился к смотровому окну снова, понимая, что Отец Черных Локомотивов, этот великий мертвец, вот-вот исчезнет из моего поля зрения. И я не найду его. И я не найду его больше. Мы ведь не знали, мы ведь не знали почти ничего: каков он, мир Белой Тишины под брюхом Сестры Заката? Каковы его ветра и снега? Не скроют ли они от наших глаз этот механический труп? Вдруг в следующий раз, оказавшись здесь, мы не его найдем, находясь буквально в нескольких метрах?

Не найдем, пока не перероем снег на каждой безымянной вершине. Мы покидаем этого великана. И если так решит погода и случай, на его повторное открытие уйдут усилия нескольких поколений.

Я быстрым шагом вернулся к Рейхару, чтобы объявить, что спускаю свою команду вниз, с его согласия или без него. Одновременно при этом я видел себя со стороны: как мечусь по командирской гондоле, словно в клетке. Действительно чувствуя тошнотворное удушье. Физически ощущая себя здесь запертым. Унизительно запертым. Я не уйду отсюда. Я не вернусь в застенки. Никогда, больше никогда.

Еще считаные минуты назад я чувствовал, как мы находимся на грани смерти. И я, к ней уж точно привыкший, всегда, перед каждым выходом напоминавший себе, что могу не вернуться назад… Я ощутил беспомощность. Я испугался. Ее.

Бывали походы, откуда мы возвращались все, но бывало, удача отворачивалась, и я приходил один, и я знал, я знал и готов был поклясться в знании моих спутников — мы соглашались на это. Мы именно на это заранее соглашались. Остаться в горах, навсегда. У края мира — остаться навсегда.

Как же горько и жестоко я заблуждался, считая, что давно договорился со смертью, что дал ей на себя право и так достиг с ней согласия! Последние события показали мне: все не так. Я пригласил к себе смерть, но избранную мною одним. Смерть в дороге. Смерть при штурме непокорной другим высоты. Ей я подал руку. Ей открыл дверь. Но смерть, способная оставить никем, желающая низвести до одного лишь имени в списке пассажиров бессмысленного дирижабля, не устраивала меня. Нет, куда больше — она всерьез меня пугала.

Я готов умереть как угодно, где угодно,