В холод - Нелл Уайт-Смит

Третий двигатель заработал точно по команде, но мы не получили сообщения от штурмана о том, что дела наши улучшаются и нас больше не сносит в сторону воды: из-за отсутствия видимости за бортом он не мог регистрировать наше перемещение относительно поверхности. Все, что мы знали, — силу работы двигателей и примерную скорость ветра, то и дело бившего нас порывами. Действительное положение дирижабля оставалось загадкой.

Пока истинно было одно: сражаясь с ветром, мы, еще отстаивали паритет, но, сражаясь с высотой, мы проигрывали — баллон продолжал тяжелеть. В сложившихся условиях не существовало ни единой возможности освободить его от нарастающего ледяного панциря, а тот увеличивался на носу быстрее, чем на хвосте, нарушая баланс. Говоря просто, мы летели, метя прямиком в землю.

Очень скоро в установившейся полной тишине раздался обволакивающий командирскую гондолу шорох. Это лед. Лед, нарастающий на винтах и сбрасываемый ими колкой и холодной крошкой при отчаянной работе.

Произошло пробитие оболочки. Госпожа Дойсаанн немедленно поднялась туда для восстановительного ремонта. Вслед за первым пробитием сразу же произошли еще два, но к механичке присоединился напарник, Сестра Заката уверила нас в том, что повреждения не столь серьезны и двое они справятся достаточно оперативно.

Я почувствовал, как хозяйка Нейнарр сосредоточилась до самой крайней степени. Она пыталась решить, начать ли, рискуя нашим положением над сушей, поочередную остановку двигателей: их одновременная работа сейчас увеличивает риск пробития баллона льдом. Но самое главное — лед способен заклинить один из винтов, что в худшем случае приведет к возгоранию, станет приговором для Сестры Заката.

Хозяйка Нейнарр решилась ждать, но в следующую минуту из первой моторной гондолы поступило сообщение о том, что моторист лично принял решение отключить второй двигатель и предотвратил непоправимое.

Еще пробитие. Механики наверху справлялись.

Второй мотор был очищен и снова включен, для осмотра остановлен первый.

Впереди что-то мелькнуло. Возможно, мираж. Быть может, очертания гор, и если мы наблюдаем не обман зрения, то нас несло прямо на них, а мы всё опускались и опускались, не в силах набрать высоту.

— Вот что, послушайте! — грубо тряхнул меня за плечо господин Тройвин, привлекая к себе внимание с видом механоида, принявшего единственно верное для всех нас решение. — Вы всех убьете, если не подниметесь прямо сейчас! Самая тяжелая часть у Сестры Заката — грузовой отсек. Сбросьте нас здесь! Немедленно!

— Нет.

Мы начали разворачиваться, чтобы встретить бурю во всей ее мощи и противостоять ветру тремя работающими двигателями.

В буре наступил еще один проблеск, и я снова увидел их, увидел собственными глазами — горы Белой Тишины, туманные горы Белой Тишины. Мы всё спорили — мираж ли они? Холод и предел прочности механики в здешних условиях не давали никому приблизиться к ним — и вот мы здесь. Теперь они доказывают свое существование самым простым и самым естественным способом — они угрожают нам смертью.

Господин Тройвин схватил меня за плечо еще раз, силой развернул, заставив посмотреть на себя, и тихо, но необычайно горячо произнес, словно бы мое согласие имело глубокое личное значение, могло от многого освободить его:

— Мы знаем, на что идем. За свою группу отвечаю я, с вас никакого спроса не будет. Опустите грузовой отсек и разом решите все проблемы.

— Пожалуйста, закрепитесь ремнями. Может…

Он снова тряхнул меня. Сестра Заката как раз выполняла разворот, и под напором господина Тройвина я оступился, потеряв связь с дирижаблем и со всей командой, пребывавшей в абсолютной гармонии. Как только связь эта оборвалась, я, скорее от неожиданности, почувствовал, что остался с господином Тройвином лицом к лицу и что зрелище того, как подрагивает резковатый айровый свет на его лице, предназначено только для моих глаз. Думаю, именно поэтому он задал вопрос:

— Разве вы не хотите справедливости?

Поведя плечом, я освободился от его руки и ответил как следует:

— У меня для вас нет того, что вы считаете за справедливость. Я хочу соблюдения правил и требую от вас им следовать. Закрепитесь.

Бросив на меня обжигающий взгляд, господин Тройвин отошел. Я же немедленно вернулся в ликровую сеть Сестры Заката. Как раз вовремя для того, чтобы я с остальными почувствовал всю ярость ветра, которому решилась противостоять наша машина, и всю неукоснительную жестокость льда, увеличивающего давление на баллон и тянущего его носом вниз.

Я не имел права отрицать то, что ледяной панцирь вынудит нас совершить посадку на лед, и подходило время торговаться с бурей за место посадки. Жизни экипажа зависели от того, насколько удастся приблизиться к базовому лагерю. Пока что мы все еще находились в воздухе, пока никто из экипажа не травмировался, а повреждения баллона чинились вполне оперативно. У нас оставалось достаточно времени и достаточно сил по крайней мере спастись от крушения среди никому не известных вершин, а дальше наша судьба оставалась на откуп морозу и ветру. Удаче и небу.

Хозяйка Нейнарр велела снова включить все три двигателя. Я был с ней согласен. Прямо сейчас главное — уйти из опасной зоны и потом… В таком случае у нас появится шанс сохранить жизни, хотя я и понимал — Сестра Заката каждой каплей ликры понимала, — что непогода вольна длиться сутками и даже более. Никто не знал ее силу. Мы пытались предсказать, мы надеялись на погодное окно, и причин думать обратное у метеослужбы базового лагеря не имелось, но они ошиблись, ошиблись мы все.

Ошиблись потому, что в действительности никто не знал Белую Тишину. Ее никто не мог знать. Мы только учились ее непростому и жестокому языку.

Сестра Заката вступила в отчаянную схватку с ветром и холодом. Вступилась за себя и за нас, за будущее объединенной экспедиции, ведь, потерпи мы крушение в первый же вылет, сама идея исследований льдов с помощью дирижаблей потерпит крах и закроет на долгие годы попытки освоения Белой Тишины. Будет признано, что она не покорится нам, текущему развитию техники, опять — не покорится.

Почти неосознанно я протянул руку к стенке гондолы в мягком прикосновении к Сестре Заката. Я смотрел в глаза бури вместе с ней и чувствовал, что мы едины чем-то большим, чем ликрой и верой в жизнь. Мы едины душой.

Самый решительный, самый отчаянный бой, схватка между ней и Белой Тишиной разворачивается сегодня, потому что уже завтра я буду больше знать о порождаемом ею ветре и приму его со