Влад - Дея Нира

– Ваша тетя довольно строга, – заметил он с некоторой веселостью. – Я не думал, что мысль о венчании дома принесет ей столько беспокойства.

– Тетя набожна и воспитана в строгости, – ответила Елена. – Не сердитесь на нее. В душе она очень добра.

– Не хотелось бы, чтобы в нашем маленьком семействе начался раздор. Вы правда не возражаете против венчания здесь?

– Вовсе нет! Мне даже показалось это наилучшим решением. К тому же ваша матушка нездорова. Нет-нет, даже не переживайте насчет тетиных слов. Сколько же времени уйдет на то, чтобы перестроить часовню? – поинтересовалась она.

– Я уже пригласил архитектора. Он должен представить план. Жду его со дня на день. Собственно, вот и она сама.

Часовня пряталась за аллеей ясеней, в окружении цветущих розовых кустов, и имела довольно жалкий вид.

– Как же так вышло, – спросила Елена, – что часовня оказалась заброшенной?

– Вы еще не знакомы с предысторией этого места, – ответил Петру. – Я не решился рассказать это при вашей тете, побоявшись, что она неверно истолкует то, что я хочу сказать. Когда-то давно здесь стоял монастырь, который был разрушен до основания при довольно странных и загадочных обстоятельствах. Моему далекому предку Яношу Данешти[9], от которого осталась и наша фамильная ветвь, на основании высочайшего дозволения были пожалованы эти земли за особые заслуги. Часовню возвели, как мы всегда думали, в память о разрушенном монастыре, а дом построили на его фундаменте. Мой предок посчитал, что это принесет счастье и процветание его роду. А заброшенной часовня оказалась по иной причине. Вы не поверите, но ее уже восстанавливали несколько раз. Трижды в нее била молния, приводя к пожару. Точно природа невзлюбила именно это место. И тогда один старый священник посоветовал после восстановления храма непременно заложить алтарь с частицей мощей какого-нибудь святого и обязательно провести обряд, связанный с самой усадьбой, с судьбой моего рода… Вы смотрите такими испуганными глазами, дорогая Елена, – рассмеялся Петру. – Простите, я опять наговорил лишнего, да?

Елена тут же пришла в себя и затрясла головой, переводя взгляд с жениха на обрушившуюся крышу часовни и обветшавшие стены.

– Нет же, Петру! – воскликнула она. – Мне еще ни с кем не было так интересно. Вы поражаете меня все больше. Моя жизнь была такой скучной, но с вашим появлением все изменилось.

Он с облегчением вздохнул, улыбаясь, осторожно взял руку невесты и нежно поцеловал ее, отчего девушка зарделась.

– Дорогая Елена, – объявил он. – Я счастлив, что стану вашим мужем, и обещаю, что вы никогда не пожалеете, что дали свое согласие. Я буду рассказывать предания, пока вам не надоест.

Она счастливо рассмеялась.

– Тогда сохраним тайну часовни. Пожалуй, тете Софии пока лучше о ней не знать.

– Пожалуй, что так, – согласился Петру и предложил Елене руку, на которую она оперлась. – Идемте поближе, чтобы вы лучше рассмотрели часовню. Внутрь заходить не будем: это может быть опасно. Там, за ней, открывается великолепный вид на горные склоны. Лучше всего ими любоваться на закате, но, поверьте, при свете солнца это тоже незабываемое зрелище.

Несмотря на опасения Елены, ужин прошел спокойно в гостиной, где развели огонь в мраморном камине, потому что под вечер стало заметно прохладнее. Слуги быстро накрыли стол, в бокалах не заканчивалось токайское вино. Замена блюд была почти незаметной, и тетя София позднее похвалила хозяйку дома, восхитившись тем, что ее слуги так вышколены. Петру со свойственными ему тактом и обходительностью аккуратно избегал вопросов, связанных с перестройкой часовни. Тетя София нашла другую занятную тему для беседы – политику. Впрочем, потом, к радости присутствующих, заговорили о европейской литературе и художниках. Милица спросила, обратила ли Елена внимание на чудесный портрет дамы в голубом, когда поднималась по лестнице. Девушка ответила утвердительно, и тогда хозяйка дома с гордостью призналась, что это портрет ее матери, который написала сама Виже-Лебрен[10]. Мать Милицы тогда путешествовала по Европе и, разумеется, посетила Париж, где и заполучила желанный портрет.

– А вы бывали в Париже? – поинтересовалась тетя София, разделываясь с жареным кроликом.

– Была, но в самой юности. После рождения Петру мы редко покидали эти края. Мы были очень счастливы здесь.

Госпожа Синешти при приглушенном свете зажженных свечей выглядела особенно молодо. В ее темных волосах не было еще ни единой серебристой пряди, и Елена подумала, что хотела бы так выглядеть в расцвете лет. Тетя София, на удивление, была молчалива и задумчива, а на расспросы лишь отвечала, что всему виной легкая меланхолия из-за предстоящей разлуки с племянницей. Разумеется, хозяева принялись убеждать ее, что их дом в ее полном распоряжении.

Покои, отведенные тете Софии и Елене в левом крыле дома, были весьма удобными, и гости нашли в них все необходимое для пребывания в поместье.

Комнаты тети и племянницы были объединены, их отделяла лишь межкомнатная дверь. Тетя София, готовясь ко сну, хоть и восхищалась домом и хозяевами, все же выразила надежду, что Петру изменит свое решение насчет бракосочетания в перестроенной часовне. Это казалось ей какой-то новомодной блажью – делать из часовни домовую церковь, вместо того чтобы, как и положено, венчаться в намоленном и давно освященном месте.

– Но, тетя, – пыталась возразить племянница, – вы ведь слышали, что это и забота о собственной матери. Ей трудно передвигаться даже с этажа на этаж.

Тетя София что-то недовольно проворчала, но затем вздохнула.

– Ты права, дитя мое. Прости меня, видно, я устала за сегодняшний день. К нам проявили столько внимания и гостеприимства… Не хочу показаться бестактной, но ты знаешь мой характер. Иногда я бываю несносной.

Елена рассмеялась, обняла тетю, убеждая ее довериться этой прекрасной семье, пожелала спокойной ночи и удалилась в свою комнату, закрыв дверь. Она понимала тетю, но ей хотелось побыть в уединении, чтобы предаться грезам о том, как они заживут с Петру в поместье.

Лишь оставшись одна, Елена вспомнила о смутном беспокойстве, которое ощутила сегодня у разрушенной часовни. Она не призналась в этом жениху, но, когда они приблизились к часовне, чтобы лучше рассмотреть ее, испытала необъяснимую тревогу. Быть может, причина крылась в обугленных от пожара стенах и ползущей по гниющим доскам плесени, но странное оцепенение охватило девушку.

Несмотря на жаркий день, повеяло могильным холодом, который проник прямо в сердце и стиснул его ледяным кулаком. Неведомая сила заставила Елену подойти как можно ближе к часовне, хотя она испытывала безотчетный, панический страх, не желая этого. Петру удержал невесту от того, чтобы войти внутрь, хотя ее отчаянно влекло туда. Тянуло опуститься на сгнивший, покрытый сажей пол, коснуться его ладонями, прислушаться к