Наследник империи. Том 1 - Михаил Алексеевич Ланцов

— Империя превыше всего, Александр Яковлевич. Не слышали никогда такое выражение? Нет? Зря. Очень зря. Это доминанта Великобритании. У англичан вообще существует понятие: солдат империи. Предельно простое. Оно сводится к тому, что кем бы ты ни был, куда бы тебя ни занесла судьба, чем бы ты ни занимался — всегда помни о своей стране и старайся ей хотя бы не вредить. А лучше зарабатывать и развиваться вместе с нею.

— Но разве вас не тревожит моральная сторона вопроса?

— Тревожит. Очень тревожит. Вы представляете, англичане давали индейцам одеяла, зараженные оспой. Чтобы те вымерли. После того как эти дикари им помогли выжить и поделились едой. Какие жуткие, аморальные дикари! Как они вообще посмели жить на земле, что так понравилась англичанам, не правда ли?

— Георгий Александрович…

— А опиумные войны в Китае? Это же уму непостижимо! Англичане травят наркотиками многомиллионное население древней страны, и грабят его, за бесценок вывозя шелк, серебро, фарфор и прочее. В обмен на наркотики, которые они за копейки скупают в Индии. Эти же гады и варвары возмущаются! Вы только вдумайтесь — восстание подняли против бремени белого человека! Ай-ай-ай… Куда катится мир? Как низко пали люди… Ужас! Просто ужас!

— Я не это имел в виду. Я о морали. О добре и зле.

— А… — улыбнулся я. — Как известно, добро ведь всегда побеждает зло.

— Почему⁈ — неподдельно удивился лейб-медик.

— Как почему? Побежденный помалкивает или вообще убит. Ибо горе побежденным. А победитель, если он не дурак, распространяет свою версию событий, которая делает злодеем побежденного. И я, Александр Яковлевич, очень хочу, чтобы Россия была добром. Очень. Ну, то есть, побеждала везде и всюду.

— Это же не мораль… — как-то растерянно произнес он. — Это какой-то пещерный цинизм.

— Мораль — это просто устоявшиеся представления о том, что такое хорошо и что-то такое плохо. В разные времена, в разных культурах она была своя. Универсальной морали никогда и не было.

— Я… я не могу с вами согласится.

— Очень рекомендую вам углубить свои знания по истории. Там этого добра вагонами можно отгружать. И в языческие, и христианские времена.

— Человек слаб, — произнес Левицкий. — И я полагаю, что не стоит волчьи повадки воспевать. Мы ведь стремимся к тому, чтобы стать лучше.

— Вы еще эру милосердия вспомните, — улыбнулся я.

— Что, простите?

— Идею о том, что когда-нибудь настанет время, при котором завершатся все войны, а люди станут братьями.

— Хорошая же идея.

— Обычный и очень наивный идиллический утопизм. Напомните мне, почему вы не воспеваете миролюбие по отношению к болезнетворным микробам? Что же вам не нравится? Может быть, безропотно позволим их нас сводить в могилу?

— Вы не понимаете, это другое!

— Пока в мире есть хотя бы один хищник — нет, не другое. Это оно самое. Просто вместо микробов вы позволяете нас жрать волкам, проповедуя доброту, миролюбие и смирение. Не так ли? Чтобы что? Чтобы им удобнее было нас кушать? Если так, то вы получается, этим волкам и служите, мороча нам голову сказками о миролюбии. Нет? Вы просто запутались? Ничего страшного. Бывает…

Казаки молчали, но судя по выражению лиц и взглядам, они были на моей стороне всецело. Даже Айканов и тот на Левицкого поглядывал с легким снисхождением…

— А что еще пишут? Не про политику. — спросил я, пытаясь разрядить обстановку.

— Голод в Черноземье и Поволжье, — вяло произнес лейб-медик, — открытие Городской санитарной лаборатории в столице. Да и все. Ничего более крупного и по-настоящему важного.

— Голод… опять голод… — покачал я головой.

— Такова жизнь. Голод случается.

— Это не жизнь, а ее устроение. Если быть точным — неустроение. Крестьяне — становой хребет нашей экономики. А с них дерут три шкуры, после чего они еще и должны всем оказываются.

— Общество не может справедливо, пока им правят волки, — постарался ввернуть шпильку Левицкий.

— Никак нет, Александр Яковлевич. Наоборот. Чтобы был порядок, надобно уметь карать. А для этого нельзя крови бояться. Знаете, как Петр Великий наказывал своих царедворцев, которые… хм… увлекались? Нет? Так я вам расскажу. Он их палкой бил, ежели казнить по какой-то причине было нельзя. И так бил, что порой они в лежку несколько дней лежали.

— Какое варварство!

— Это варварство дало России выход к морям и позволило войти в клуб Великих держав. Заодно удвоив население, создав промышленность, науку и культуру. Тот же Пушкин или Лермонтов были бы совершенно немыслимы без Петра. И тем более Лев Толстой с его лицемерной философией. Ибо пацифизм и непротивление злу разъедают нас словно ржа. Да. А палка, Александр Яковлевич, она друг человека. Только охаживать ей надобно не крестьян, а бояр. Пользы больше. Ну или нагайкой угощать — тоже дело!

— Петр бил бояр палкой. Это верно. Но разве у нас из-за этого чиновники ныне не боятся начальства более закона? — попытался парировать Левицкий.

— В высоких кабинетах не боятся ничего — ни бога, ни черта, ни государя императора. — возразил я. — А все почему? Потому что после Петра никто и не наказывал. Напомните, сколько высокого полета чинов за последние сто лет было повешено, расстреляно, посажено на кол или еще каким иным образом «облагорожено» за воровство, некомпетентность и измену Родине? Что? С памятью что-то стало? А я вам скажу — ноль. Ни одного. Хотя нет. Нет. Николай Павлович пятерых декабристов повесил. Мда. И то — палача для них найти не мог. Мыслимое ли дело, чтобы на всю страну не одного палача! Пришлось из-за границы заказывать, как диковинку. Вот где настоящее варварство! Хоть в сортирах топи, в самом деле, чтобы без мучений лишних жизни лишать.

— Но мы же люди! Как вы можете такое говорить? — почти с отчаянием в голосе произнес Левицкий.

— Люди. Конечно, люди. — сказал я. — Поэтому бить надо — любя.

Лейб-медик схватился руками за голову, словно в отчаянии.

— Скажите мне, — продолжал я, — как на духу, как русский человек русскому человеку. Те, кто воровал государевы деньги, они люди? А те, кто отбирал последнее у крестьян? Ввергая целые уезды, а то и