Наследник империи. Том 1 - Михаил Алексеевич Ланцов

— Не соглашусь, — покачал я головой, — они просто бесхребетные сопли. К идеалам нужно стремиться, преодолевая трудности. А они даже своей позиции не имеют, довольствуясь чужой.

— Как же? Как же не имеют? — ахнул Айканов.

— В рот нашим «западным партнерам» заглядывают и просто повторяют за ними, лишь бы те их признали приличными людьми. Хотя это не так работает. И их всегда на западе будут считать вторым сортом или даже третьим.

— Но почему?

— Потому что либерализм на западе — это декорация! — буквально по словам произнес я. — За которой прячутся опасные хищники. А у нас этот весь театр принимают за чистую монету. Откуда и противоречия.

— А не слишком ли смелое это утверждение?

— Подходящее. — произнес я спокойно, но твердо. — Весь наш либерализм выглядит словно какая-то салонная игра, которая зашла слишком далеко. Впрочем… ладно, хватит об этом. Мы можем как-то помочь Александру Яковлевичу?

— Едва ли. У него мир сломался. И теперь ему требуется время, чтобы все осмыслить.

— Он в шахматы играет?

— Насколько мне известно — нет.

— А во что из настольных игр он играет?

— Признаться… мы никогда ни во что и не играли и в разговорах не касались этой темы.

— Боже! Как же вы тут жили⁈ Скучно же! — воскликнул я.

— Читали книги и газеты, изредка журналы.

— Какие же? Что предпочитает Александр Яковлевич?

— Газеты любые, а из книг выше всего предпочитает Тургенева, Флобера, Мопассана, в меньшей степени Элиота и Золя.

— Хм… интересно, прям «фулл хаус», — усмехнулся я. — А вы что предпочитаете?

— Так, баловство, низкое чтиво. — отмахнулся он.

— Ну же, не стесняйтесь. Мне любопытно.

— Георгий Александрович, это не важно, — махнулся Айканов. — Пустое.

— И все же. Прошу.

— Стивенсона, Хаггарда и Верна, ну и Дюма, — тихо произнес Михаил Гаврилович, почти что шепотом, — как в юности пристрастился, так и читаю. — а потом поспешно повторил. — Но это пустое. Низкий жанр.

— Вы стесняетесь этих книг? — удивился я.

— Признаться, да. И своего интереса к ним.

— А вот это не нужно. В основном, как я понимаю, там фантастика. А это хорошо. Очень хорошо. Ибо фантастика — царица литературы. Хотя снобы и надутые индюки могут считать совсем иначе.

— Что⁈ — ошалел Айканов.

— Фантастика приучает человека мечтать. Но не просто витать в облаках, а выстраивать модели, стратегии, тактики, сюжеты. Большая часть, так сказать, высокой литературы выезжает на остросоциальной рефлексии, на соучастии в грехопадении, на со-эмоции. Фантастика же несет созидательный и позитивный порыв, адаптируя сознание к решению сложных, необычных и непривычных задач. И совершенно неважно, какая она. Про волшебных существ, живущих в лесу, или космические корабли, что бороздят просторы большого и малого театров. — улыбнулся я. — Все это — мечта, но мечта упорядоченная. А без мечты, Михаил Гаврилович, ничего не сделать. Ведь даже строя дом, тебе нужно вообразить себе его, чтобы начертить и прикинуть. А это мечта. Чтобы построить корабль тоже нужно о нем мечтать. Ну и так далее. Высокая литература же… это упадничество, обычное упадничество — не более. В ней нет будущего, только боль, грязь и душевные испражнения.

Айканов глядел на меня с каким-то непередаваемым выражением лица. Этакий микс восторга и ужаса, принятия и отвращения, радости и злости.

А я… я внезапно понял, что сломал мир еще одному аборигену. По неосторожности. Печально. И я уже хотел было добавить что-то еще, смягчая реплику, но тут Ермолай заметил экипаж. Крытый по случаю зимы и в целом скрытой погоды, оттого совсем неясно кто внутри.

— Знакомый «тарантас»? — шутливо поинтересовался я.

— Нет. Первый раз вижу. Но непростой. И вон — несколько всадников. — произнес он.

— Пятеро, — заметил Никита. — С винтовками.

— Зарядите на всякий случай оружие и будьте готовы. А то мало ли кто решил умирающему помощь умереть?

Ермолай хмыкнул и протерев клинок тряпицей, загнал шашку в ножны. После чего взялся за револьвер — проверяя заряжен ли и в каком состоянии. Потом подсумок особой работы с обоймами револьверными. Никита последовал его примеру, а Айканов просто удалился с глаз долой. Быстро-быстро. Он отлично все понял и не собирался рисковать попусту.

— Возьми винтовку и иди вон в тот сарай, — скомандовал я Никите. — Если начнется, поставим их в два огня. Только не на виду, не на виду. Войди в дом. Выйди через задний ход и кустами пройди к сараю. Чтобы те не приметили.

— Понял. — кивнул казак и шустро бросился выполнять.

Я же постарался с максимально равнодушным видом продолжить начато дело — экспериментировать с заточкой кинжала. Разве что кобуру расстегнул и взвел курок револьвера. Ермолай развалился вальяжно на табуретке и старательно изображать котом, что грелся на солнышке, обожравшись сметаны. Однако это лишь для того, чтобы через прищуренный взгляд, что имитировал дрему, не было видно, куда он смотрит. Да и вообще — вводил в заблуждение как мог.

Гости же приближались.

Спокойно.

Наконец, подъехав обычным образом, они остановившись чуть в стороне. Чин по чину. Лакей открыл дверцу и на землю вышел невысокий плотный мужчина с лысиной, которую он немедленно прикрыл шляпой.

Совершенно незнакомый.

А следом появилась и Медея. Отчего я сразу выдохнул.

Не до конца.

Поймал ее взгляд, и женщина, видимо, почувствовав немалое напряжение обстановки, благожелательно улыбнулась и кивнула. Дескать, все нормально. Полноватый мужчина дождался ее и, позволив взять себя под локоть, направился ко мне.

Спокойно и обстоятельно.

Пять человек сопровождения остались же при каретах, вроде как обихаживая их и суетясь. Но на деле, просто не приближаясь. Этот мужчина тоже «срисовал» обстановку и дал соответствующие распоряжения. Тихо. Не привлекая моего внимания.

Я не вставал.

Сидел и равнодушно выводил кромку клинка, время от времени поглядывая на подходящую парочку. Когда же они оказались в пяти шагах, я тряпицей протер клинок кинжала, крутанул каму в руке и загнал в ножны.

Опасно.

Этот двигательный навык я еще не освоил в полной мере. Хотя и выполнял подобные фокусы достаточно уверенно. И если Медея видела их и только улыбнулась, то этот невысокий упитанный мужчина хмыкнул. Оценил.

После чего я чинно поднялся и оправил одежду привычным движением.

— Мадемуазель, рад вас снова видеть, — произнес