Наследник империи. Том 1 - Михаил Алексеевич Ланцов

Левицкий лишь молча качал головой, явно отказываясь все это слышать и принимать.

— И ладно бы, если воровали на важное дело. Например, на лечение близкого родственника или спасение голодающих. Нет. Что вы? Зачем? Им просто не хватает на красивую жизнь в Париже или Лондоне.

— Вы говорите словно народоволец. — тихо, почти шепотом произнес Левицкий с каким-то странным выражением лица, глядя на меня.

— Это смешно, — хохотнул я. — Ну какой народоволец? Я на Петра свет Алексеевича ориентируюсь. Петра Великого. Он для меня та звезда, на которую ровняюсь. Ибо смог, словно барон Мюнхгаузен, вытащить за волосы из болота и себя, и страну, что прилипла к его ногам. Нету тут никакого народовольчества. Только державный рационализм и прагматизм…

Дальше разговор уже не клеился.

Александр Яковлевич сослался на разболевшуюся голову, и удалился к себе из общего зала. Казаки ничего комментировать не стали. А Михаил Гаврилович Айканов, местный врач, который помогал и ассистировал лейб-медику, осторожно спросил:

— Георгий Александрович, это очень опасные разговоры. Вы не боитесь, что их доведут до сведения вашего родителя или того хуже — придворных кругов?

— Это будет даже интересно, — улыбнулся я.

— Интересно? Чем же?

— Я сообщу маме о том, что доносящий просто хотел получать повышенное содержание на время моего лечения и искал способы запустить руку в казну. Разочаровавшись же и не преуспев в этом, начал распускать порочащие меня слухи. И все. — соврал я импровизируя. На самом деле я понятия не имел, как отреагирует моя дражайшая мама. Но давать же слабину из-за этого?

Айканов промолчал, но явственно побледнел.

— А моя мама, — продолжил я, — это не тот человек, с которым в России хоть кто-то разумный хотел бы ссориться. Уж поверьте. Петру Алексеевичу она, конечно, уступит в… хм… «человеколюбии», но не сильно. И отец ее полностью поддержит, даже несмотря на свой куда более миролюбивый нрав.

— Понимаю, — тихо ответил Михаил Гаврилович, все еще будучи бледным.

— И сыну она поверит куда охотнее, чем любым диагнозам, — подмигнул я.

Так-то мне, конечно, было ничего не известно, но судя по тому, какое выражение лица стало у бедного Айканова, я понял — попал в цель. Эта парочка явно собиралась морочить голову дурацкими диагнозами и тянуть время. Ну или что-то в этом духе…

На этом моменте уже я попрощался и отправился к себе. Спать. Благо, что подходящее время было.

И так увлекся в болтовне.

И если здесь, в глуши, это еще терпимо, то, когда окажусь в столице, едва ли мне подобную выходку простят. Особенно про палку. Это же вызов всему Свету по своей сути. «Оплеуха общественному мироустройству», если так можно выразиться.

Михаил Гаврилович удалился следом — направившись к Левицкому, оставив в зале казаков наедине друг с другом.

— Каков, — хмыкнув произнес Никита.

— Да… от него прямо кровью пахнет, — покивал Ермолай.

— И стрелять выучился диво как хорошо. Явно неспроста.

— А то, — криво и весьма кровожадно усмехнулся старшой. — От него ведь все отвернулись, когда тяжело заболел. Злобу он затаил. И на них. И на многих.

— Так переменился, — покачал головой Никита. — Помнишь, как нас сюда приставили? Неделя или две спустя после того, как его привезли. Вежливый был, мягкий, покладистый и потерянный. Сейчас же… огонь и злость в глазах мелькают постоянно. Но такие, лихие, что ли.

— Да. — согласился Ермолай.

— Мы еще, дурни, сокрушались, — усмехнулся Никита. — Дескать, в ссылку отправили, за умирающим говно возить. А оно вона как вышло…

— И как еще выйдет, ежели он голову свою буйную не сложит дурнем. Чую я там при дворе волки те еще. И все сплошь улыбаются.

— Думаешь, уходить надобно? — выгнул удивленно бровь Никита.

— Я тебе уйду! — почти зарычал Ермолай и погрозил кулаком, чем вызвал неподдельно веселый смех товарища.

[1] До 1885 года в России существовал Корпус морской артиллерии, офицеры которого замещали офицерские должности на кораблях, но не происходил из морской среды и не носили морских званий (н. поручик по Корпусу морских артиллеристов). С 1885 началось замещение таких чинов на строевых морских офицеров, прошедших курсы подготовки, что смягчило обстановку, но не кардинально. Это было связано с доминантами отношений — любая техническая работа считалась вторичной, сервисной, обслуживающей с соответствующим отношением к личному составу. Плюс эстетика образования, когда техническое образование считалось неполноценным по сравнение с гуманитарным. До 1885 года и механики, и артиллеристы на флоте были строго офицерами «второго сорта» или того хуже. С 1885 года ситуация у артиллеристов стала улучшаться, и к Первой мировой войне они воспринимались строевым составом со снисхождением, в то время как механиков продолжали воспринимать с пренебрежением.

Часть 1

Глава 5

23 января 1892 года, Аббас-Туман

Я сидел на крыльце и игрался с кинжалом.

С камой.

Мне сделали простенькую оснастку, и я экспериментировал — затачивал лезвия, выдерживая разные углы. И проверял рез и рубку.

Рядом сидели Ермолай и Никита и обихаживали свои шашки обычным образом. Александр Яковлевич после того разговора старался меня избегать. Даже на формальных осмотрах почти что постоянно молчал, потупившись или отведя взор.

Это мне ужасно не нравилось.

Выглядело так, словно он задумал что-то удивительно мерзкое.

Или сломался.

Или нет.

Неясно.

— Михаил Гаврилович, — тихонько позвал я Айканова, когда он вышел на крыльцо.

— Я вас слушаю, ваше императорское высочество, — чинно доложился он подходя.

— Неужто наш лейб-медик захворал?

— Душевная хворь у него, Георгий Александрович, — максимально серьезно ответил Айканов.

— Пьет?

— Пьет-с. Не горько, но каждый день и изрядно. Говорит, что перед сном только, ибо бессонница мучает. Но… — развел он руками.

— Но пахнет от него уже с утра?

— Именно так. Видимо, он очень тяжело и близко к сердцу воспринял ваш разговор о судьбе Родины.

— Ну что у нас за либералы такие? Ни шкуры, ни клыков, ни когтей. Вон — английские либералы и на тигров в Индии охотятся, и на слонов в Африке. Воюют. Грабят. Насилуют. Разоряют. А наши… а… — махнул я рукой.

— Зря вы так, — серьезно произнес Михаил Гаврилович. — У наших