Инженер из будущего 4 - Максим Черный

— Привёз, товарищ командующий. Все чертежи у меня. БТР-40. Четырёхосное шасси, несущий бронекорпус, V-образное днище для противоминной защиты. Может перевозить двадцать бойцов. Скорость до шестидесяти километров в час по шоссе, запас хода триста километров. Вооружение это пулемёт ДШК с возможностью зенитной стрельбы.

Максим раскрыл папку, которую всегда носил с собой, и начал перечислять тактико-технические характеристики. Жуков слушал внимательно, изредка задавая вопросы: какая броня, какой двигатель, какой расход топлива.

— Это то, что нам нужно, — произнёс он, когда Максим закончил. — Пехота должна идти в бой не пешком, а на броне. Твоя машина решает эту проблему. Где её можно производить?

— У нас на Красмаше все мощности загружены, — ответил Максим. — Но если подключить Горьковский автозавод, они справятся. У них есть опыт с шасси, есть свободные цеха. Я готов передать чертежи и обучить специалистов. Тем более товарищ Сталин уже согласовал.

— Передавай, — решительно сказал Жуков. — Я свяжусь с наркоматом и пробью, чтобы приказ? Был как можно скорее. Горьковский завод начнёт выпуск БТР через месяц. Ты, Егоров, лично проконтролируешь передачу документации. Это приказ.

— Есть, товарищ командующий.

— И вот ещё что, — голос Жукова вдруг стал тише, но твёрже. — Я добьюсь, чтобы меня перевели в Генштаб. Но для этого нужны результаты. Твои учения в Белоруссии это только начало. Я хочу, чтобы ты был моим консультантом на следующих учениях. Здесь, на Украине. А потом, в Москве, если всё пойдёт как надо. Согласен?

— Так точно, товарищ командующий.

— Тогда жди приказа. Конец связи.

Максим положил трубку и несколько секунд сидел молча, глядя на аппарат. Козырев, стоявший рядом, вопросительно поднял бровь.

— Ну?

— Жуков берёт БТР в производство, — ответил Максим. — Горьковский завод. И он хочет, чтобы я консультировал его на следующих учениях. На Украине.

— Это повышение, — заметил Козырев. — Если Жуков станет начальником Генштаба, ты будешь при нём. Это совсем другой уровень.

— Знаю. — Максим потёр уставшие глаза. — Но сначала нужно закончить здесь. Учения ещё не завершены. И Павлов пока не принял окончательного решения.

Ночь опустилась на полигон. Максим сидел в своём грузовике, пил остывший чай и перебирал в памяти события дня. Он был доволен: эксперимент удался, Жуков поддержал его предложения, БТР, согласованный Сталиным и Жуковым получил путёвку в жизнь. Но тревога не уходила. Слишком многое ещё предстояло сделать. Слишком мало времени оставалось.

Перед глазами снова всплыли лица трёх генералов: Павлова, Климовских и Копеца. Он знал их будущее. Знал, что если система не изменится, их ждёт трагическая судьба. Можно ли её предотвратить? Можно ли спасти этих людей от расстрела и самоубийства? Он не знал. Но знал, что должен попытаться.

Завтра будет третий день учений. Завтра он снова выйдет на вышку и снова будет говорить генералам то, что они не хотят слышать. И так будет продолжаться до тех пор, пока они не услышат. Или пока не станет слишком поздно.

Он закрыл блокнот, потушил лампу и откинулся на спинку сиденья. За стенками грузовика шумел дождь. Где-то вдалеке, на западе, за линией государственной границы, стояли немецкие дивизии. И они ждали.

Глава 5

Тень Жукова

Генерал армии Жуков положил трубку и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на карту Киевского особого военного округа, разложенную перед ним на столе. Разговор с Егоровым оставил у него сложное чувство, ту самую смесь удовлетворения, тревоги и холодной ярости. Удовлетворения, потому что доклад подтвердил его собственные опасения, и теперь у него были факты, а не просто интуиция. Тревоги, потому что масштаб проблем оказался даже больше, чем он предполагал. А ярости, потому что всё это происходило на его глазах, и он ничего не мог с этим поделать. Вернее, мог, но ещё не имел для этого достаточных полномочий.

Он вызвал начальника штаба, немолодого уже генерал-майора с усталым лицом и въедливым характером и продиктовал рапорт на имя народного комиссара обороны маршала Тимошенко. Рапорт был коротким, но убийственно конкретным. В нём перечислялись основные выводы доклада Егорова: неудовлетворительное состояние связи в Западном особом округе, отсутствие маскировки и рассредоточения на аэродромах, близость складов к границе, слабая инженерная подготовка, устаревшая тактика. Жуков не смягчал формулировок, он знал, что время недоговорок прошло.

— Отправить с фельдъегерем сегодня же, — приказал он, подписывая документ. — И подготовьте запрос в наркомат среднего машиностроения. Мне нужен Горьковский автозавод. Через месяц там должны начать выпуск бронетранспортёров. Чертежи передаст инженер Егоров, он прибудет в Москву в ближайшие дни.

— Горьковский завален планом по грузовикам, товарищ генерал армии, — осторожно заметил начштаба. — Придётся пересматривать.

— Пересмотрите. Это приказ.

Начштаба кивнул и вышел. Жуков снова посмотрел на карту. Западный округ сейчас был самой большой головной болью, но не единственной. Впереди были учения здесь, на Украине. И он знал, что они должны пройти иначе. Не так, как в Белоруссии. Совсем не так.

А в Белоруссии, за сотни километров от киевского штаба, наступал последний день учений.

Максим проснулся с рассветом, но сегодня не торопился. Основное дело было сделано: доклад составлен, эксперимент проведён, Жукову доложено. Оставалось пережить третий день: формальный, парадный, лишённый настоящего напряжения. Он знал, что Павлов постарается завершить учения на мажорной ноте, с громкими докладами и победными реляциями. Так и вышло.

Танки снова шли в атаку, на этот раз всё было выверено до мелочей, потому что командующий лично проследил за подготовкой. Связь, починенная после вчерашнего провала, работала на удивление сносно, связисты, напуганные разносом, старались изо всех сил. Артиллерия била точно по целям, пехота наступала, соблюдая все уставные интервалы. Красиво, слаженно, образцово. Максим наблюдал за этим с командной вышки и думал о том, что так и должно быть всегда, не только на парадах, но и в реальной жизни.

Павлов за эти дни заметно переменился. Он больше не спорил с Максимом, не задавал каверзных вопросов и не пытался уколоть. Он вообще почти не разговаривал. На разборах сидел молча, глядя в карту, и лишь изредка отдавал короткие, сухие приказания. Максим понимал: командующий знает. Знает о звонке Жукову. Знает о рапорте. И, возможно, уже догадывается о том, какие последствия это будет иметь лично для него.

Климовских, напротив, старался держаться ровно. Он по-прежнему был корректен, даже предупредителен, но в его глазах появилось что-то новое, какая-то затравленность, словно он чувствовал приближение грозы и не знал, где от неё укрыться. Копец демонстративно игнорировал Максима. При встречах отворачивался, на совещаниях сидел с каменным лицом и не произносил ни