Лесной Дозор 4 - Александр Вольт

Шатун поднял морду.

— В хату мою?

— Именно. Там тепло, земля от мороза укрывает. Я тебя там увяжу крепко, но аккуратно. Вход лапником заложу густо, чтобы дух твой перебить и скрыть от чужих носов. Никто к тебе не сунется. А как рассветет, я сразу приду проверять. Если в уме останешься, развяжу. А ежели горячка вернется, так у меня уже сила восстановится, вылечу заново.

Медведь шумно выдохнул, соглашаясь. Выхода у нас все равно иного не имелось.

Мы двинулись в ночную тайгу. Я прихватил из бункера мощный фонарь и два мотка прочной веревки. Миша шел рядом, переваливаясь через сугробы.

Дорогой я приглядывал за ним украдкой, не поворачивая головы. Шагает ли ровно, держит ли башку, не заваливается ли на бок. Ровно шагал. Только я все одно считал про себя шаги до берлоги и прикидывал, успею ли отскочить, если болезнь внезапно проснется.

Путь до берлоги занял минут пятнадцать. Огромный вывернутый корень старой сосны чернел в полумраке на манер распахнутой пасти. Из земляного лаза слабо тянуло спертым теплом и мускусным звериным духом.

Миша протиснулся внутрь первым, грузно опустился на сухую подстилку из хвои и мха и свернулся клубком.

Я залез следом, освещая тесное пространство лучом фонаря и опустился на колени.

— Давай лапы, друг, — произнес я негромко.

Медведь послушно вытянул передние конечности.

Я размотал паракорд. Вязать живую плоть — наука тонкая. Перетянешь, кровь остановишь, и к утру лапы отомрут. Недотянешь, зверь в горячке путы порвет. Я делал узлы широкие, захватывая больше шерсти, оставляя зазор ровно в один палец. Петли ложились крест-накрест. Задние лапы стянул также, примотав их к передним, чтобы шатун не смог подняться даже при огромном желании. Последней зафиксировал пасть, обмотав морду так, чтобы Миша мог дышать носом, но не смог бы распахнуть челюсти.

Зверь тяжело вздохнул, его бока мерно вздымались. Желтые глаза покорно смотрели на меня.

— Терпи, косолапый, — я похлопал его по загривку. — Утром буду.

Я выбрался наружу, отряхнул колени от налипшей трухи, нарезал еловых лап с соседнего дерева и плотно заложил ими земляной вход. Иголки кололи пальцы, смола пачкала перчатки, но я не обращал внимания, закрывая на совесть, так что и щели не осталось.

Отходя, я обернулся и глянул на заваленный лаз. Со стороны — обычный сугроб под корнем, каких в тайге тысячи. Хорошо спрятал. Только на душе от этой хорошей работы было премерзко. Живого друга я запер в темной яме, связанного, с кляпом на морде, и ушел спать в тепло.

А с другой стороны, какие у нас еще варианты?

Когда я наконец вернулся и провернул штурвал входной двери, ввалившись внутрь, меня начало крупно колотить.

Я скинул обледенелые ботинки, бросил куртку на пол и прямиком направился в душевую. Горячая вода ударила по замерзшему телу, а саднящие костяшки на правой руке нещадно щипало. Я стоял под струями, уперевшись ладонями в кафельную стену, и чувствовал, как остатки сил стремительно утекают в водосток с водой.

Кое-как вытершись полотенцем, я доковылял до спальни, где рухнул на матрас лицом вниз, даже не добравшись до подушки. Сознание отключилось быстрее, чем я успел закрыть глаза.

Сон обрушился жуткими и рваными образами.

Я стоял посреди темной незнакомой поляны. Ноги по щиколотку утопали в ледяном снегу, ступни обжигало жутким холодом. Я опустил взгляд, с ужасом понимая, что стою абсолютно голый. Кожа покрылась крупными мурашками, мороз впивался тысячей иголок. На мне болталась лишь жалкая тряпка на манер набедренной повязки, подпоясанная куском сыромятной кожи. Прямо как у какого-нибудь Конана-варвара с обложки старой видеокассеты.

Пальцы рук окоченели, я не чувствовал собственных кистей.

Напротив меня, разрывая снег чудовищными когтями, стоял Миша.

Глаза его полыхали кровавым огнем, из пасти лилась густая ядовитая пена. Медведь зарычал так, что завибрировала земля, поднялся на задние лапы и бросился на меня.

Я пытался убежать, но ноги увязли в снежной каше намертво. Я поднял руки, пытаясь защитить горло от сверкающих клыков. Горячее, зловонное дыхание обдало мое лицо. Острые как бритва когти вонзились в мои обнаженные плечи, разрывая кожу. Я закричал, пытаясь оттолкнуть полутонную гору мышц, чувствуя, как хрустят мои собственные кости. Медведь навалился всем весом, вдавливая меня в ледяную могилу.

«Сила Зверя».

У меня не оставалось выбора, пришлось подключить ультимативный навык, чтобы остаться в живых. Саданув Мишу кулаком в район шеи, я заставил его отпрыгнуть назад с хриплым рыком.

Следующие пять минут превратились в настоящее сопротивление человеческого ума со звериной силой и настоящим лютым и яростным зверем. Сцепив зубы, я бил Мишу, ощущая себя настоящим извергом, что избивает друга.

Моральная дилемма, через которую проходили многие герои в книжных романах и фильмах: друг ли тебе тот, кто потерял разум, а напротив стоит оболочка.

И не всяк решается переступить эту черту.

Когда навык стал заканчиваться, Миша кинулся на меня в очередной раз. Я попытался прыгнуть в сторону, но звериная ловкость закончилась. И я видел только как желтые длинные клыки в распахнутой пасти, способной вместить мою голову целиком, летели в район горла.

Я отчаянно забился на постели, ударив коленом о железный каркас кровати, зацепился нервом и от прострелившего «тока» резко распахнул глаза.

Грудь судорожно вздымалась, сердце колотилось в самом горле, а по лбу катился холодный пот.

Ночес сидел в ногах кровати и глядел на меня янтарными плошками, не мигая, нервно дергая хвостом. Видать, я во сне орал в голос.

Полежал я так с полминуты, унимая колотящееся сердце, и понемногу успокоился. Дурной сон дело понятное. Не всякий близкий друг сначала кидается на тебя с пеной у рта, помирает на руках, а затем воскресает и задает вопрос «а шо случилося?». Вот мозг и переваривал всю эту белиберду, как мог.

За окном смотровой комнаты уже начинал сереть рассвет. Я тяжело выдохнул, стирая испарину со лба дрожащей рукой.

Пора было вставать и идти проверять лохматого товарища. И покуда я натягивал штаны, скребся во мне один поганый вопросик. Что я увижу, разгребя тот лапник? Друга своего или красную строку над башкой.

* * *

Утро Антона Валерьевича начиналось всегда одинаково. Вода в душе смывала ночной пот, после растираясь махровым полотенцем до красноты. Затем стакан воды и чашка кофе, чей вкус оставлял на языке горечь. И никакой еды.

Завязывая галстук перед зеркалом, Антон Валерьевич наблюдал за собственным лицом. Ни одна мышца на нем не выдавала истинной сути хозяина. Вся его