Лесной Дозор 4 - Александр Вольт

Я смеялся до слез, запрокинув голову к небу.

Вот же морда медвежья!

Только что умирал у меня на руках, чуть до инфаркта не довел, заставив оплакивая товарища. Аистоило прийти в себя, продрать глаза, как он первым делом интересуется про пожрать!

Голодный он, видите ли!

— Жрати ему хочется, — буркнул я, не прекращая смеяться и рассекая ножом стягивающий лапы паракорд. — Пошли, найдем чего- нибудь…

Глава 4

Я вынес на крыльцо деревянный стул, поставил его у входа и опустился на сиденье, скрипнув сидушкой. Впервые за весь день лес дышал спокойствием, а мне сейчас именно этого не хватало, чтобы унять гудящую голову за бесконечные сутки.

С кухни я прихватил еду. Себе на скорую руку отварил макароны, шлепнул туда половину банки тушенки и перемешал прямо в алюминиевой миске. Жир от мяса расплавился, обволакивая рожки, и от горячего варева повалил густой пар.

А вот для лохматого товарища я расстарался отдельно. Открыл банку тушенки целиком и вывалил весь этот холодец в широкий таз.

Расстарался, ага. Пятнадцать банок стояло у меня в кладовой с момента последней поставки, нынче осталось тринадцать с половиной. А при таком соседстве этот запас закончится к завтрашнему обеду, а значит, надо чтобы Миша сам себе пищу добывал, как и раньше, а то никаких запасов не напасешься.

Но для начала надо определиться, как быстро болезнь возобновляет свое действие.

Миша примостился рядом со мной, опустил морду к самой земле, втянул запах ноздрями, и широченный розовый язык принялся аккуратно слизывать мясные куски. Ел он бережно, левой стороной пасти, обходя прокушенное место.

— Вкуфно, — проплямкал он, за что я похлопал медведя, как ручного пса, по боку.

— Ешь, ешь. Набирайся сил.

Я зачерпнул ложкой макароны по-флотски и отправил в рот, наслаждаясь вкусом. Вот, вроде бы тушенка как тушенка, но высушенное магическими откатами и нервотрепкой тело восприняло неказистое блюдо как какой-нибудь деликатес с десятью мишленовскими звездами.

Мы сидели молча, уплетая поздний ужин. Я жевал, постепенно расслабляясь, видя, что Миша сейчас в порядке. И все бы хорошо, но вот именно эта мысль и грызла меня изнутри.

Разобраться с хворью раз и навсегда у меня покуда возможности не имелось. Значит, надо будет позвонить Ольге и узнать, как идут дела с анализом заразы и попробовать поторопить ученые головы. Хорошо бы было еще Наиру попросить поторопить эльфийских алхимиков, но лишний раз отправлять ее в Резервацию мне не хотелось, ведь кто знает, на что еще способны Даздраил и его помощники.

Я проглотил очередную порцию, вытер губы рукавом и посмотрел на медведя. Дурную новость я держал за зубами весь ужин, потому что портить зверю первую еду после горячки последнее дело. Только тянуть дальше было некуда.

— Послушай меня внимательно, косолапый, — начал я негромко.

Миша оторвался от вылизанной до блеска миски, шумно вздохнул и повернул ко мне морду. На его усах застыли крошечные капельки мясного жира.

— Я тебе сейчас вещь одну неприятную скажу. Только ты не серчай, а пойми правильно.

Медведь навострил круглые уши и часто заморгал.

— Мне придется тебя снова связать до самого утра.

Шатун удивленно фыркнул, переступив передними лапами и царапнув когтями лед.

— Придется, Миш. Ты сам сказал, что чувствуешь, что зараза никуда не делась. Я не знаю, как быстро эта гниль снова ударит тебе в голову. Может, через неделю, а может, через два часа. Сила моя, которой я тебя лечил, возвращается ко мне не сразу. Ей время нужно. Покуда она не вернется, я перед твоей хворью совершенно бессилен.

Я поставил наполовину пустую миску на колени, согревая озябшие сквозь ткань ладони.

— Если мы выясним срок, через который хворь просыпается, и если мое лечение будет поспевать быстрее, то тогда станешь ходить свободно, только ко мне наведываться надо будет регулярно. Но жить тебе придется где-то тут, у меня под боком, чтобы я мог за временем следить и лечить тебя вовремя. А покуда мы этого не знаем, рисковать нельзя. Захвораешь снова, побежишь в лес и порвешь кого.

Шатун понурил голову, желтые глаза посмотрели на собственные гигантские лапы. Зверю свободная жизнь дороже всего, а тут веревки, путы да неволя. Не зря ж говорят, что дикие звери в неволе не живут долго.

— Эхе-хе-хе… — горько и протяжно выдохнул Миша. — Штош, раз надобно, значит надобно, егерюшка. Сделаем.

От этого покорного согласия у меня в груди неприятно кольнуло. Поверил он мне всецело, доверил свою жизнь и свободу.

Легло бы мне на душу полегче, начни он спорить, ворчать и торговаться. Так оно у зверя привычнее и здоровее. А это тихое «сделаем» означало, что косолапый и сам все про себя понял. Понял, кем может обернуться к утру и каких дел наворотить способен, и держал эту думку при себе.

Я отставил миску на край крыльца и потер переносицу. Возникла другая задача, чисто практическая — куда мне его девать?

Связать медведя — дело нехитрое, благо паракорда у меня хватало. Только оставлять его на улице нельзя, мороз ночью придавит так, что зверь без движения до утра закоченеет насмерть. Затащить в бункер? В тамбуре места не хватит, он там и половиной туши не поместится. В оружейной комнате яблоку негде упасть от ящиков с патронами.

Оставалась кухня.

Я представил себе эту картину и невольно скривил губы. Улыбка вышла кривой, потому что смеяться сил уже не оставалось.

Лежит у меня, значит, посреди кухни связанный медведь. Огромный, пахнет лесом и псиной. А тут внезапно нагрянет очередная проверка из Канцелярии. Приедет та же Ольга Владимировна с инспекцией.

Откроет она дверь на кухню, посмотрит на линолеум и спросит: «дозорный Багрицкий, а что это у вас на кухне такое лежит?»

А я ей так серьезно и отвечу: «Медведь.»

Она брови поднимет.

«И что он тут делает?»

А я, как ни в чем не бывало, с каменным лицом буду на него смотреть и врать как в тот раз с колготками.

«Лежит».

И смех и грех. Только инспектору будет не до смеха, когда она увидит у холодильника связанного зверя с бешенством в крови. Меня за такие дела по голове точно не погладят. А самого Мишу заберут в столицу вместе с его драгоценной кровушкой, и обратно он оттуда не вернется никогда. Место требовалось надежное, теплое и скрытое от любых любопытных глаз. Чтобы никто связанного зверя не потревожил и не обидел, пока он лежит без защиты.

— Слушай, — я поднялся со стула,