Лесной Дозор 4 - Александр Вольт

Морозный ветер цеплял открытые участки кожи. Антон Валерьевич шагал по расчищенным гранитным плитам площади, ощущая через подошву каждый неровный стык. Впереди серой подавляющей глыбой нависало монументальное здание Министерства внутренних дел. Ручка портфеля оттягивала левую руку. В вестибюле на него обрушился поток густого тепла, замешанного на запахах обувного крема, влажной шерсти от сырых шинелей и дешевого растворимого кофе.

У рамки металлоискателя пальцы в тонкой черной перчатке выудили прямоугольник пропуска, замок турникета щелкнул, пропуская внутрь. Дежурный прапорщик скользнул по вошедшему взглядом и лениво козырнул. Антон Валерьевич ответил легким наклоном головы. В этом здании трудились сотни людей, и ни один из них не запоминал его в лицо. Стандартный черный пиджак, темный галстук, брюки со стрелками. Ровный нос, тонкие губы, гладко выбритый подбородок с легким раздражением после утренней бритвы. Обычный функционер среднего звена, каких в министерстве десятки. Годы ушли у него на то, чтобы выстроить эту незапоминаемость, и ею он гордился едва ли не больше, чем всем остальным.

Лифт поднял его на четвертый этаж. Войдя в кабинет, Антон Валерьевич повесил пальто, провел ладонями по пиджаку, разглаживая невидимые складки, и опустился в кресло.

Обе ладони легли на столешницу. Стопка утренних сводок сдвинулась на пару миллиметров вправо, пока ее край не встал строго параллельно краю стола. Взгляд зацепился за канцелярский стакан. Синяя ручка торчала под неправильным углом. Пластиковый корпус послушно занял место в общем строю. Антон Валерьевич привык, что везде должен быть идеальный порядок, ведь жизнь обязана течь ровно, предсказуемо и чисто. Всякая аномалия отзывалась в Антоне Валерьевиче раздражением и болью в висках.

Чистота стояла во главе его картины мира. Челюсти сжались до хруста при воспоминании о вчерашнем ресторане. Меню там подавала молодая эльфийка, и от ее одежды тянуло прелой листвой и древесной корой. Сколько они уже живут в империи, и почему от них до сих пор так смердит?

Горький ком желчи встал тогда поперек горла.

Антон Валерьевич терпеть не мог инородцев. Треклятые остроухие и низкорослые бородачи ползали по улицам имперских городов, занимали должности, дышали человеческим воздухом. Империя гнила изнутри, покрываясь струпьями инородчины. Слабые умы в просторных кабинетах обсуждали квоты, торговлю с резервациями и гуманитарные поставки, поощряя болезнь вместо лечения. Империя по праву рождения принадлежала людям. Инородная популяция подлежала полной, тотальной санации. Само это слово нравилось Антону Валерьевичу своей медицинской чистотой.

Он открыл верхнюю папку и повел пером по бумаге. Чернила ложились гладко. Ячейка, к которой он принадлежал, не болтала на трибунах. Она работала в глубокой тени, годами вживаясь в важнейшие артерии государства подобно невидимому паразиту. И она приготовила лекарство.

Время текло незаметно. К исходу пятого листа в суставах указательного и большого пальцев поселилась легкая ломота. Антон Валерьевич отложил ручку и посмотрел на наручные часы. Стрелка отсекла половину одиннадцатого. На корне языка проступил знакомый кисловатый привкус, требующий никотина. Он поднялся, одернул полы пиджака и покинул кабинет.

Внутренний двор министерства встретил его хлестким зимним ветром. Дворик окружали высокие кирпичные стены, глушившие гул столичного транспорта. У дальней стены курили двое следователей, пуская густые клубы пара и дыма. Антон Валерьевич прошел к противоположной урне, соблюдая привычную дистанцию. Толпы он не любил в любом ее размере. Зажигалка чиркнула, опаляя край сигареты. Первая затяжка наполнила легкие дымом, и никотин побежал по крови.

Серый дым таял в морозном воздухе, мешаясь с мелкими снежинками.

Внутренний левый карман пиджака мелко завибрировал. Антон Валерьевич замер. Рабочий аппарат лежал в кабинете на зеленом сукне. Дрожал другой телефон. Дешевая кнопочная трубка, купленная на подставное лицо, чей номер знали пятеро человек на всю Империю. И ни один из этих пятерых не имел права звонить без крайней нужды.

Сигарета упала мимо урны и коротко зашипела на снегу. Рука в черной перчатке нырнула за борт пиджака. На монохромном экране светилась одинокая буква. Звонил его человек из центральной биологической лаборатории Канцелярии. Старший лаборант, сидевший там тише мыши четвертый год.

Антон Валерьевич нажал зеленую кнопку и поднес трубку к уху.

— Слушаю, — произнес он, тщательно контролируя связки. Голос вышел ровным, с легкой хрипотцой.

— Они узнали быстрее, чем мы планировали.

Глава 5

Я подошел к вывернутому корню, взялся за присыпанные снегом еловые лапы, и потянул колючие ветви на себя, откидывая их в сторону, заглянув затем внутрь земляного лаза.

Ночной кошмар все еще сидел у меня под кожей, и подходил я к берлоге, честно говоря, с холодком между лопаток. Всю дорогу от бункера в голове крутился один и тот же поганый вопрос. Кого я найду под этим корнем: друга или разъяренного зверя в бешенстве.

Первые несколько секунд я щурился и совершенно ничего не видел во мраке берлоги. В груди мгновенно похолодело, а сердце ухнуло куда-то к желудку.

Память ясно держала вчерашнюю картину, в которой Миша оставался здесь. Неужели я плохо завязал узлы и шатун вырвался наружу? Но зачем ему это?

Глаза постепенно привыкли к скудному свету. Зрачки расширились, и из мрака берлоги медленно проступил огромный бурый силуэт. Медведь лежал ровно там, где я его оставил с вечера.

— Миш, ты тут? — спросил я.

Голос мой прозвучал хрипло от долгого молчания на морозе. Я переступил с ноги на ногу, не спеша подаваться вперед. Упаси господь оказаться в тесном пространстве рядом с разъяренной тушей в полтонны весом, задавит и не заметит.

— Угу, — раздалось из глубины сдавленное мычание сквозь путы. — Куда ж мне дефатфа…

Я шумно выдохнул и протиснулся в берлогу, из которой по-прежнему несло медвежьим мускусом. Первым делом я вскинул взгляд над косматой башкой. Надпись горела желтым цветом, не предвещая беды.

Отлегло. Ей-богу отлегло. Я ощутил, как мышцы во всем теле немного расслабились. И ворчит, отметил я про себя с удовольствием. Хворый зверь молчит или рычит, а этот с первого слова язвит про «куда ж мне деваться». Стало быть, в башке у косолапого сейчас мозг, а не кисель.

Я достал охотничий нож, нащупал толстый шнур на морде зверя и аккуратно разрезал синтетическую ткань. Острие скользнуло легко, освобождая стянутые челюсти.

— Ну как ты тут? — спросил я, убирая клинок обратно в ножны.

— Лапы затекли, егерюшка, — проворчал шатун, шумно втягивая воздух освобожденным носом. — Ох как затекли. Мы можем выйти отсель?

Я принялся распутывать узлы на огромных лапах. Окоченевшие на морозе пальцы гнулись плохо, веревка поддавалась неохотно.