Лесной Дозор 4 - Александр Вольт

Приглядевшись, я отметил важную деталь. Синтетический шнур не врезался в плоть до крови, узлы не затянулись мертвой хваткой. Выходило так, что Миша стоически терпел мытарства связывания и лишний раз не пытался дергаться или вырваться. Сидел смирно всю долгую ночь, доверяя моему слову.

От этого осознания под ребрами стало тепло.

Смотав паракорд в моток, я сунул его в карман разгрузки. Два мотка на связывание в лесу, моток на волокушу, моток на ночь. Придется дописать СоВе в заказ.

Мы по очереди выбрались наружу.

Миша вывалился из лаза, встал на все четыре лапы и принялся сладко потягиваться по-собачьи. Он вытянул передние конечности, прогнул лохматую спину дугой и стал глубоко, с наслаждением вдыхать лесную свежесть.

— Ох как хорошо, егерюшка, ты бы знал… — протяжно и довольно промычал зверь. — Как затекли косточки, ох-хо-хо-о-о-о…

Он вытянулся во весь свой исполинский рост, громко хрустя суставами. Звук этот разнесся по тихой поляне, подняв сидевших на ветках птиц. Затем шатун подошел к огромной вековой сосне, поднялся на задние лапы и принялся с остервенением драть кору длинными когтями, точь-в-точь здоровенный домашний кот у любимой деревяшки.

Толстые куски коры полетели на снег с громким треском. Смолистые щепки разлетались во все стороны, оголяя светлую древесину ствола. Я стоял в пяти шагах, смотрел на эту мощь и чувствовал, как по позвоночнику пробегают колкие мурашки. Я живо представил себе собственную грудную клетку на месте этого ствола. Позавчерашняя ночь всплыла в памяти, и в горле снова пересохло. Полосни он меня тогда своими когтями в горячке, и собирали бы егеря по всему лесу.

— Размялся? — спросил я, прогоняя дурные видения.

— Дыа, — довольно ответил косолапый, опускаясь обратно в сугроб.

— Тогда постой, я полечу тебя, — сказал я, стягивая рукавицы и засовывая их за пояс. — Раз зараза не вернулась, лучше оттягивать не стану. Сейчас тебя полечим, чтобы потом не стало внезапно поздно.

Заряд лечилки вернулся ко мне еще на рассвете, я проверил его первым делом, едва продрав глаза. И порядок на ближайшую жизнь выстраивался простой и жесткий, как армейский распорядок. Каждые шесть часов сила восстанавливается, и каждый раз я вливаю ее в косолапого, придавливая заразу. А так как лапка У-ука уже заживала и без моего вмешательства, то и тратить, стало быть, будем ее на косолапого, которому она теперь нужна была как воздух.

Шатун переступил с лапы на лапу. Желтые глаза внимательно посмотрели на мои голые руки.

— Больново будешь делать, егерюшка?

— Ни в коем случае, — ответил я уверенно. — Просто стой смирно.

Я сделал два шага, приблизился к медведю и положил ладони прямо на его широкий лохматый бок. Шерсть под пальцами ощущалась жесткой и ледяной, но от самой кожи исходил плотный живой жар. Я прикрыл глаза.

«Исцеление».

Теплое зеленоватое свечение окутало мои кисти. Плотная энергия полилась сквозь медвежью шкуру, проникая глубоко в мышечные ткани и вены зверя.

Медведь громко сопнул и медленно прикрыл глаза. Огромная туша обмякла, полностью отдаваясь процессу.

— Што енто воно такое, егерюшка? — пророкотал Миша расслабленным, тягучим тоном. — Приятно-то как… Аки в теплый пруд залез и так томно-томно мне, аж спати захотелося.

Свечение погасло. Я отнял руки, ощущая легкую пульсацию в кончиках пальцев, и ласково потрепал шатуна за ухом.

— Никаких спать, Мишаня, — сказал я строго. — Все равно не уснешь, природа твоя шатунная спать не велит. Так что по лесу гулять гуляй, но далеко не забредай. Приходи к моему дому почаще, чтоб я твое состояние контролировал, пока не найдем лекарство от этой проклятой заразы.

Шатун открыл глаза и мотнул тяжелой башкой, соглашаясь.

— Как скажешь, егерюшка. Я ж только тебе одному теперь доверять могу в этом деле. Боле никто не сдюжит мне так помочь.

— Вот и договорились, — я спрятал руки обратно в теплые рукавицы. — А теперь пошли. Надо доску мою найти, которую я вчера где-то в сугроб закинул.

Мы двинулись обратно по вчерашнему следу. Я торил дорогу, а медведь грузно брел позади, оставляя после себя широкую траншею. Вскоре между деревьями показался пологий берег ручья, где мы настигли обезумевшего зверя.

К ручью я вывел нас не случайно, хоть и промолчал об этом. Доска моя лежала в стороне, крюк выходил приличный. Только лучшей проверки для косолапого я выдумать не мог. Захочет пить, попьет, и я увижу все своими глазами. Не захочет, и я узнаю об этом раньше, чем узнает его хворь.

Ледяная вода журчала, перекатываясь по темным камням. Миша спокойно подошел к самой кромке, опустил морду и принялся жадно лакать воду. Вода капала с его губ обратно в ручей.

Я смотрел на пьющего медведя и на душе становилось спокойнее. Двое суток назад он корчился здесь от жажды и рвал когтями землю, не в силах сделать и глотка из-за парализующего спазма. А теперь пьет ровно и помногу, и даже прокушенный язык ему не помеха. Выходит, проклятая болячка действительно задремала в его крови. Хороший знак. Очень хороший знак для нас обоих.

Утолив жажду, Миша фыркнул, отряхнул мокрую морду, и потрусил дальше, вынюхивая мой вчерашний маршрут. Звериный нос работал лучше всяких радаров. Буквально через десять минут шатун остановился возле густого кустарника и уверенно ткнул лапой в снежный надув.

Я подошел, разгреб белый пух и вытащил замерзший гравиборд, отряхнул, встал на платформу и запустил двигатель. Доска загудела, приподнимая меня над тропой и снимая нагрузку с уставших коленей.

Дальше мы совершали утренний обход периметра вместе. Я неспешно летел над укатанным настом, вглядываясь в контрольные нити и датчики, а полутонная бурая гора трусила рядом. Миша смешно перебирал лапами, порой забавно проваливаясь в ямы, ворчал себе под нос и рассказывал лесные байки. Про хитрых лисиц, про толстых глупых барсуков и про старые рыбные заводи. Я слушал, изредка вставлял свое слово и улыбался обветренными губами.

Тараторил он нынче заметно больше обычного, и я его прекрасно понимал. Так болтает человек, вышедший из больницы после тяжелой операции. Взахлеб, обо всем разом, лишь бы говорить и слышать собственный живой голос. Пусть болтает. Мне его гудящий бас под ухом был нынче милее любой музыки.

В мыслях моих промелькнула смешная картина. Увидал бы кто из городских эту процессию, егеря, прогуливающегося в компании огромного дикого медведя и ведущего с ним светскую беседу. Точно бы сказали, что дозорный в тайге умом тронулся. Счастье заключалось в том, что никто такой байке не поверит, сочтут за пьяные бредни и попросту засмеют.

За байками я прикидывал и дневные дела. Висела на мне встреча