Сакура в его ладонях - Ника Летта

— Тот, кто считает, что молчание — это добродетель.

Вода под мостом дрогнула, совсем чуть-чуть. Будто услышала своё имя. Я посмотрела вниз.

— Вы тоже его знаете?

— Я знаю многих, кто притворяется туманом, дождём и чужой удачей.

У меня похолодели пальцы, но страха не было. Только странное, почти обидное чувство: будто о моей тайне давно знают все, кроме меня.

— Он человек?

Госпожа Лиса долго смотрела на меня. Улыбка на её лице стала мягче.

— Пока нет.

В тот вечер я шла домой через туман. Он поднялся внезапно, густой и белый, закрыл крыши, заборы, бумажные фонари у лавок. В такие дни город казался не настоящим, а нарисованным тушью на влажной бумаге.

Глава 7. Русалка у супермаркета Life

Зимой я слегла после трёх ночей без сна. В доме один за другим останавливались путники. Они входили, стряхивая с хакама налипший снег, приносили с собой запах отсыревшей дороги и вести, за которыми чай оставался нетронутым и остывал в чашках.

От жара комната теряла очертания. Стены приближались к постели и снова уходили назад, потолок плыл над головой тёмной водой. За окном шёл первый снег — лёгкий, неспешный, редкими хлопьями.

Среди ночи меня разбудил холод. Он разом заполнил комнату — чистый, белый, завораживающий.

У окна стояла женщина в светлом одеянии. Длинные волосы серебрились в темноте, а на спокойном лице лежала давняя печаль человека, много лет оплакивающего одну потерю.

С годами Акико открывалась всё больше. К сакуре её тянуло с раннего детства: сначала она ловила лепестки раскрытыми ладонями, позже начала доверять дереву свои мысли.

Её взгляд был устремлён в пол.

— Ты всё ещё здесь, — сказала она.

Половицы тихо скрипнули, и вода в чашке у постели пошла мелкой рябью. У окна раздался тяжёлый вздох.

— Упрямый.

Я хотела спросить, кому предназначались эти слова, но язык словно налился свинцом. Незнакомка обернулась. Холод её взгляда больше походил на усталость, чем на гнев.

— Бедное дитя, — прошептала она. — Тебя любят той любовью, что держит крепче, чем умеет отпускать.

Обида вспыхнула неожиданно — за того, кто пока оставался для меня безымянным.

— Хватит, — сорвалось с губ.

Бровь незнакомки чуть дрогнула.

— Чего?

Ответ тонул в спутанных чувствах. Наружу вырвалось единственное:

— Он добрый.

Молчание сомкнулась вокруг нас. Рябь в чашке улеглась. Незнакомка долго всматривалась в моё лицо, а затем её губы тронула едва заметная улыбка.

— Значит, ты уже слышишь его.

За её спиной снег повалил плотнее, скрывая сад белой пеленой.

— Береги сердце, Акико. Скоро оно будет биться за двоих.

Я моргнула — и женщина исчезла. На стекле серебрился иней, сложившийся в хрупкий цветок сакуры.

Утром я рассказала о встрече бабушке, умолчав обо всём, кроме гостьи у окна.

Бабушка обернула мои ладони тёплым полотенцем и проворчала, что они холодные, как у лягушки. Пока я рассказывала, она держала их всё крепче, будто тепло могло добраться и до оставшегося во мне ночного страха.

— Какая женщина? — спросила она, глядя на мои пальцы. — В такую ночь даже собака сидит в будке.

— Белая. С волосами до пояса.

Движение её рук оборвалось, но тут же возобновилось.

— Жар тебе голову затуманил. Вот и привиделось.

— Я бодрствовала.

— Больным детям сны часто кажутся явью.

Теперь бабушка касалась меня бережно, словно убеждалась, что ночная гостья ничего с собой не унесла.

— Она говорила с кем-то под полом, — прошептала я.

Бабушка вскинула взгляд. Усталость легла в уголках глаз, а глубже, почти у самого дна, шевельнулся страх.

— Что она сказала?

Горло перехватило.

— Велела беречь сердце.

Бабушка замерла, затем сжала мои пальцы сухими тёплыми ладонями. От неё пахло рисовой мукой, печным дымом и горькими травами.

— Сердце береги всегда, глупая девочка, — тихо произнесла она. — Оно у человека одно, а беды любят приходить гурьбой.

Она подошла к старому ящику, вынула мешочек с солью на выцветшей серой завязке.

— Ложись.

— Бабушка…

— Я сказала: ложись.

Она спрятала мешочек под моей подушкой, подтянула одеяло к плечам и бережно укрыла ноги, словно холод мог пробраться сквозь любую щель.

— Встретишь её снова — оставь имя невысказанным.

— Зачем?

Бабушка опустилась на край постели. Старые доски тихо отозвались скрипом.

— Имя порой служит ключом к двери, которую лучше держать запертой.

— А если она придёт сама?

Её взгляд скользнул к окну. На стекле серебрился морозный цветок. Бабушка провела по нему рукавом, и узор растаял под тканью.

— Тогда отведи глаза.

— Почему, она страшная?

— Она красивая. От такой красоты легко потерять осторожность.

Бабушка говорила сурово, однако пальцы, отводившие с моего лба влажную прядь, дрогнули.

— Ты боишься? — спросила я.

— За себя? — Она фыркнула. — Мне поздно бояться.

— А за меня?

Бабушка помедлила, затем наклонилась и подтянула завязку на моём вороте, словно именно от неё зависела моя безопасность.

— За детей сердце всегда тревожится сильнее.

Мне хотелось узнать, кто заслонил меня от той женщины и отчего задрожала вода в чашке. Бабушка явно хранила ответы, хотя делиться ими пока не собиралась.

Её ладонь легла мне на лоб.

— Жар ещё держится, — пробормотала она. — Спи. Вопросы подождут. Сейчас тебе нужны силы.

Она поднялась, прикрутила фитиль, и комната погрузилась в мягкий полумрак. У двери бабушка задержалась.

— Акико.

— Да?

Ответ пришёл после короткой паузы:

— Если ночью замёрзнешь, позови меня.

В этих словах было больше защиты, чем во всех молитвах, которые я слышала с детства. Я кивнула, хотя бабушка стояла ко мне спиной.

Сёдзи тихо скользнули в сторону. Из соседней комнаты донеслось потрескивание углей, вместе с запахом риса, дыма и горьких трав. В проёме осталась тонкая полоса света, и её хватило, чтобы темнота больше не казалась бесконечной.

Я лежала, прислушиваясь к её осторожным шагам за стеной. Звякнула крышка чайника, шевельнулись угли, в рукав сорвался приглушённый кашель. Под полом едва слышно скользнула талая вода, словно весна пробиралась к дому украдкой.

Тогда же пришла весть о падении Эдо.

Взрослые передавали её вполголоса, опасаясь потревожить хрупкое равновесие. Для одних она означала передышку, у других отнимала краску с лица.

Отец выслушал и произнёс:

— Север