Сакура в его ладонях - Ника Летта

Во мне ещё оставалась та девочка, которая сидела под сакурой и собирала лепестки в коробочку из-под благовоний. С годами она напоминала о себе всё реже, но временами возвращалась.

Весна пришла с дождями. По утрам город затягивала серебристая морось, улицы пахли мокрым деревом, камнем, тушью, старой бумагой и цветами, готовыми раскрыться.

Закончив домашние дела, я уходила в маленькую лавку у храмовой дороги. Там продавали всё, что могло пригодиться для письма, молитвы или скромного подарка. Порой у порога появлялись усталые путники с мечами. Женщины приходили за белыми конвертами, храмовые служки — за красной нитью и благовониями.

В тот день дождь стих перед закатом. Хозяин задержал меня в лавке и поручил отнести к храму свёрток бумаги, таблички эма и красную нить. Знакомая дорога блестела влажными камнями, а притихший мир казался обновлённым, словно собрался с духом перед очередной вестью о войне.

За храмом шумел канал. Просветлевшая вода стремительно огибала камни, вспениваясь у краёв, и над её поверхностью плыло тонкое марево — тёплое дыхание остывающей земли.

У ворот раскрывались первые цветы сакуры. Лепестки трепетали на ветвях, готовые довериться ветру.

Возле храмового пруда мои шаги замедлились сами собой.

Дождь оставил после себя прозрачный воздух и мокрый блеск камней. Даже город звучал отдалённо, словно храмовая ограда отодвинула его суету. Я положила свёрток на ступень, присела у воды и погрузила пальцы в прохладную гладь.

— Ты здесь? — спросила я.

В семнадцать лет разговоры с водой казались детской причудой, из которой давно пора было вырасти. И всё же я приходила к пруду и опускала пальцы в прохладную, знакомую гладь.

— Скоро я стану бывать здесь реже, — прошептала я. — Маме нужна помощь по дому, а бабушка считает, что девушке моего возраста пора проводить вечера с семьёй.

По воде пробежала лёгкая рябь.

— Мне тоже этого не хочется, — призналась я.

Улыбка вышла слабой. Грусть уже поднялась внутри, тяжёлая и давящая.

Наверное, семнадцать лет начинались именно так: жизнь ещё толком ничего тебе не дала, а взрослые уже распоряжались твоими часами, привычками и свободой, будто всё это принадлежало им.

Я склонилась над прудом. С воды на меня смотрело вытянувшееся, непривычно серьёзное лицо. Мокрая прядь лежала на щеке. Маленькая Акико вряд ли признала бы в этой девушке себя.

По поверхности прошла рябь.

За моим плечом обозначился чужой силуэт. Я резко обернулась, и ладонь соскользнула с мокрого камня. Под старой сосной стоял юноша. Я не слышала, как он подошёл. Дождь словно привёл его сюда и оставил у пруда.

На нём были тёмная хакама, белая косодэ и старый дорожный плащ, пропитанный влагой. Волосы прилипли к вискам. По лицу нельзя было понять, удивляет ли его встреча у храмового пруда или он рассчитывал найти меня здесь.

Я всмотрелась в его глаза. Цвет самый обычный, но взгляд напомнил колодец, над которым невольно задерживаешься: воды внизу не разглядеть, а прохлада уже касается лица.

Он не отводил глаз. Так смотрят на дорогу, которую долго искали и наконец нашли.

— Простите, — первой заговорила я. — Вы меня напугали.

Он медленно моргнул, словно возвращаясь издалека.

— Я не хотел.

Тихий низкий голос шевельнул смутное воспоминание — так сквозь сон узнаёшь шум ночного дождя.

Я поднялась и крепче прижала к груди свёрток.

— Вы заблудились?

— Возможно.

Его взгляд скользнул к воде, темневшей между нами.

— Храм здесь, а дорога в город спускается с холма.

— Я знаю.

— Значит, дорогу вы нашли.

Он посмотрел на меня снова, и прежняя уверенность в его лице дрогнула.

— Похоже, что так.

Пора возвращаться. К ужину мама начнёт вслушиваться в шаги за порогом, а в бабушкином окне вспыхнет тёплый свет. Сумерки уже стягивали дорогу сероватой дымкой, и задерживаться у пруда с человеком, чьего имени я до сих пор не знала, становилось опрометчиво.

И всё же рядом с ним исчезало чувство случайной встречи. Казалось, он появился в тот самый миг, к которому я шла гораздо дольше, чем могла понять.

Я приблизилась. На его плече зацепился лепесток сакуры.

— У вас…

Он проследил за моим взглядом, однако лишь слегка нахмурился. Я потянулась и сняла лепесток. Кончики пальцев скользнули по ткани у самого плеча.

Он застыл — внезапно и глубоко, словно гладь пруда перед падением камня.

— Простите, — выдохнула я.

— Нет.

Слово сорвалось слишком резко. Он опустил взгляд и уже тише добавил:

— Извинения здесь лишние.

Жар коснулся щёк. Я уставилась на розовый лепесток в ладони, прячась за его хрупкой невесомостью.

— Сакура в этом году расцвела рано.

Он посмотрел на меня так, будто услышал совсем иное.

— Она всегда приходит к тому, кто ждёт.

Я вскинула взгляд. Он встретил его с растерянностью, словно фраза сорвалась помимо воли.

— Что?

— Так говорят.

— Кто?

Ответ растворился в тишине, влажной и глубокой, как сам пруд. Я двинулась вдоль берега, и он подстроился под мой шаг. Между нами лежала осторожная дистанция, однако близость воды делала её условной: стоило протянуть руку — и гладь будто сомкнула бы наши отражения.

Остаток разговора складывался медленно, из коротких ответов и долгих пауз. Незнакомец жил возле храма лишь недавно, а прежде, по его словам, обитал ниже, у реки. О себе он рассказывал с такой неуверенностью, словно пытался вспомнить чужую жизнь. Даже имени у него не оказалось — только слово, которым его когда-то называли другие. Мидзучи.

— Как же мне вас называть?

В его взгляде мелькнула растерянность — чистая, почти детская. Словно впервые он оказался здесь тем, кому предстояло обрести место в чужом голосе.

Ветер прошёлся по ветвям сакуры, и несколько лепестков закружились между нами. Имя пришло сразу, будто давно ждало своего часа.

— Хару, — сказала я. — Весна.

Он замер. Вместе с ним стих пруд: разгладилась рябь, остановились пузырьки у камня, застыло отражение цветущих ветвей. Даже лепестки поплыли медленнее.

Хару закрыл глаза, и по его лицу скользнуло чувство такой силы, что у меня сжалось сердце.

— Вам нравится?

Он снова посмотрел на меня. Во взгляде светилось узнавание.

— Нравится, — тихо ответил он, и голос его наполнился теплом. — Очень.

За храмом прошелестели деревья, хотя воздух оставался тихим. По спине скользнуло знакомое ощущение чужого присутствия. Кодама. На крыше каркнул ворон — чёрный силуэт замер на коньке, следя за нами с