Новая фантастика 2026. Антология №10 - Дмитрий Швецов

на дом, возле которого я устроился: старый, розовый, четырехэтажный. Потом оборачивается и глядит на дом напротив: такой же четырехэтажный, но уже желтый. Запрокидывает голову.

Между домами – стоянка, рябина, много берез. Сухонькая тропинка и море травы. Чирикают воробьи. Я вожу ногами по асфальту, рассматриваю человечка из клена, размышляю: если я оставлю его на земле, он прорастет? В детстве я верил это, так и делал. Конечно, ни один человечек не пророс. Но сейчас, учитывая весь Лес вокруг… Кто знает?

Аккуратно пристраиваю человечка возле ствола тополя. Встаю, отряхиваю ладони и вижу маму: она стоит, все еще запрокинув голову, сцепив у груди руки. Ей как будто хорошо и грустно одновременно. И она, кажется, совсем забыла про капсулу.

Тихо-тихо подхожу ближе. Встаю рядом. Высоко в небе с едва слышным гулом проносится самолет – белая искорка. Мама, словно очнувшись, наполняет капсулу, случайно касается моей руки локтем, и я вижу быстрее, чем промельк, ее свеженабранные давние воспоминания: и этот двор, когда еще не было парковки и была ужасная, вся в рытвинах, асфальтовая дорога, и молочное пятнышко от одуванчикового стебля на запястье, и старый клуб, и скульптуры муз, и ступени, и сугробы, и разноцветные окна… Пахнет одновременно летом и снегом, идет дождь и жужжат шмели. На языке вкус облепихи и яблока. И мне тоже становится грустно. И хорошо.

Я представляю, как мама развернет капсулу там, у себя, на съемной квартире или в кабинете университета, далеко-далеко от меня, от Глазова. Как воспоминания встанут вокруг нее – будто все это происходит на самом деле. И вдруг мне делается так страшно.

– Мам… Мам, а я? Ты не записала меня!

Я хочу сказать это, вцепиться в ее руку, как в детстве, на картинге или перроне, и заставить загрузить в капсулу воспоминания со мной тоже. Два года. Это же почти вечность. Мама забудет меня.

Но я только делаю вид, что кашляю, ничего не говорю. Этого еще не хватало. И мы заросшей тропинкой выходим на улицу Тани Барамзиной, поднимаемся до улицы Короленко, потом – через Чепецкую к площади Свободы, через воспоминания к нашему дому, через память и прошлое – ближе и ближе к дню маминого отъезда.

И вот он приходит. Мама собрала и отправила багаж еще накануне, сейчас у нее с собой только обычная маленькая сумка, с которой она выходит на улицу. И одета мама так, будто собирается в школу на собрание или на прогулку: джинсы, пиджак, волосы собраны кверху. Как будто ничего не происходит.

Мы едим омлет с капустным салатом, а у меня все расплывается перед глазами. Не то чтобы я вдруг осознал, что мама улетит от меня на два года. Но просто…

– Кир?..

– А?

Бурчу, не поднимая головы. Еще не хватало, чтобы мама увидела. Клюква в салате раздваивается, потом растраивается. Как я.

– Можно, я это тоже возьму с собой?

Я не сразу понимаю, а когда понимаю, сглатываю:

– Зачем тебе? Место тратить на такую ерун…

Не договариваю. Мама огибает стол, садится рядом со мной на корточки, как девчонка. Берет за руку. И снова читает мысли:

– Ты не думай, пожалуйста, что я ничего не взяла с тобой. У меня… почти вся капсула с тобой, Кир. Но я это хочу тоже…

Я поднимаю все-таки голову. Оглядываю нашу кухню, дождливый день за окном, размытую зелень. Кухонные цветы без мамы завянут, это точно, хоть я и буду их поливать. Сигнал микроволновки записан маминым голосом – это хорошо, это значит, я смогу сколько угодно его слушать. Но готовить никто не будет – я не люблю готовить. Никто два года не будет готовить на этой кухне!

Горло сжимается, кряхчу что-то – мол, «зачем тебе это?»

– Это живое, – говорит мама. – Капсула же не для идеального. Она для живого…

Киваю. Жалею, что не наполнил свою капсулу – а ведь мама предлагала.

А потом она улетает, унося воспоминания о Глазове, унося это наше последнее утро, капустный салат, грусть.

Я проводил маму, вернулся домой и расплакался. Сам от себя такого не ожидал. А елка под окном после дождя налилась зеленью, распушилась и как будто сделалась еще выше.

Екатерина Пронина

Петля Чкалова

Марго было восемь, когда она впервые приехала в Нижний Новгород. Родители рванули на курорт, в последний момент урвав дешевую путевку, а дочку, обиженную и несчастную, отправили к единственному родственнику, готовому принять ребенка на лето. Так Марго и оказалась в гостях у бабушки Риты, которую знала до этого только по фотографиям.

Пожилая дама с ярко накрашенными губами, встретившая внучку с поезда, оказалась совсем не такой, как другие старушки. Ни платочка, ни клюки, ни запаха пирожков. Она носила не вязаные кофты и шерстяные юбки, а футболки и джинсы. У нее даже не было видно седины! Идеальное каре матово поблескивало на солнце спелым каштаном. Словом, она совершенно не вписывалась в представления Марго о бабушках.

– Ну, здравствуй, тезка! – весело сказала Рита, подхватила тяжеленный рюкзак внучки и легко закинула на плечо.

Бабушка не любила готовить и часто заказывала пиццу. Жила она не в избушке с печкой, а в длинном панельном доме с разномастными лоджиями. Окна крохотной квартиры выходили на реку. Марго дом казался огромным старым кораблем, причалившим к берегу.

В комнате едва хватало места для двух кроватей, зато стоял настоящий мольберт. Удачные картины украшали стены, неудачные жались в углах, как наказанные дети. От запахов масла и акрила у Марго щипало в носу, но она не жаловалась. Бабушка Рита учила ее рисовать на холсте и красить губы, разрешала гулять допоздна и не заставляла есть овощи. Так они зажили вдвоем в маленькой квартирке на окраине Нижнего.

Над городом летали чайки. Их здесь было много, как бродячих кошек. По утрам они будили Марго хриплыми, пронзительными голосами. Больше всего их, конечно, жило на набережной.

Они кормились на свалках и возле рыбных магазинов, выпрашивали еду у прохожих, воровали с открытого прилавка булочной хлеб. Марго не любила чаек, но ей нравилось, закрыв глаза, представлять, что их голоса на самом деле доносятся с моря.

Никаким морем здесь, конечно, и не пахло. Зато совсем близко бежали гиганты-реки: ледяная, глубокая Волга и более теплая, глинистая Ока. Там, где они сливались, вода казалась полосатой, будто сшитой из двух полотен ткани. Марго могла часами смотреть на быстрое течение, как завороженная.

– Пойдем поглядим, как речки смешиваются! –