Новая фантастика 2026. Антология №10 - Дмитрий Швецов

– И курочек? – жалостливо спросила Шамка.

– И курочек, – ответил дед и посмотрел на меня: – Ты это… Иктаец… кхм… Дим, я там в юркзаки уже покидал всл необходимое на первое время. Тащи сюда, хорошо?

Мы шли по осеннему лесу. Я прислушивался к каждому рошоху, но слышал только стук своего сердца. Шамка крепко сжимала дедову руку и тихонько пела: «Будь как дома, уптник, я ни в чем не откажу, я ни в чем не откажу, я ни в чем не от-ка-жу… Хэй! Мно-жество итсорий, коль желаешь, расскажу, коль желаешь, расскажу…»

Дед улыбался.

Дарина Стрельченко

Будь как елка

Все началось с того, что из Казани привезли белок. Закупили их в местном питомнике или зоопарке, привезли и выпустили в наш парк. Шесть штук.

В первое время был ажиотаж: глазовчане, даже из нового района, приезжали в парк – заполонили аллеи, высматривали белок, надеясь сфотографировать. Было много детей, шума, воздушных шариков, пахло попкорном, звенел детский паровозик и карусели. Белки не показывались. Еще бы. Я их понимаю: кому охота выходить к такой толпище, которая пришла поглазеть!

Постепенно, конечно, интерес схлынул, белок вытеснили новые инфоповоды, но нет-нет, а кто-нибудь все равно забредал вглубь парка, за горку, за памятники, чтобы посмотреть на белок. На такой сдержанный интерес белки реагировали уже спокойней: иногда показывались, но очень быстро. Молнией проскакивали по дорожке и взлетали на ветки.

Весной пожилой глазовчанке все-таки удалось сделать шесть четких фотографий. Она отправила их в культурный центр, и фотографии появились в соцсетях – набрали под тридцать тысяч просмотров. Неплохо для города, в котором живет меньше сотни тысяч. Белки вряд ли знали о своей популярности, скакали себе по талому снегу, искали орешки, шишки или что там они ищут – и не подозревали, что следом за ними в город идет Лес.

В парке этому значения не придали: асфальт всегда был старый и в трещинках, одним корнем больше, одним меньше. Да, в мае особенно буйно пошла трава – но трава во дворах росла всегда, мама говорила, были годы, когда ЖКУ не выполняло подряд, и в траве протаптывали тропинки: она вырастала по пояс. Раньше такого не видел – но вот, увидел: травой правда заросли все старые дворы, а где новостройки и бетон – там клумбы расцвели так пышно, что я и не знал, что это может быть правда красиво. А еще зазеленели деревья – стволы-обрубки, которые еще в маминой молодости обкорнали, и они так и стояли сухими столбами уже много лет. Я привык смотреть на них, как на мертвецов, вертикальные коряги. А они взяли и выбросили весной почки, а летом дали так много веток… Столбов было полно, по всему городу – у старого стадиона, перед МФЦ, по Дзержинского, вдоль Парковой и Советской – поэтому, когда они зазеленели, в Глазове почти везде появился такой сладкий, тонкий запах – почки, маленькие листочки… Мама радовалась и говорила, что так пахло в ее детстве. Мне тоже нравилось.

А потом из-за моста пришли елки. У нас не так много елок и елей в городе: только голубые перед гостиницей и несколько штук перед администрацией, где основной перерабатывающий центр. А за мостом же целый лес… Верней, как – был когда-то лес, потом повырубили, стало поле. Но елки, ели, осины все равно сохранились и однажды ночью – вот, пришли в город. Мы с Жекой поехали к мосту на рассвете – Жека живописец у нас, пишет рассветы, – а там эти елки. Жмутся друг к другу на пятачке, где мост переходит в проезжую часть вокруг площади Свободы. Жмутся, но вот прям видно, что хотят разойтись шире. Я думал, может, чьи-то деревья, кто-то из огорода привез, там, или купленные, из питомника, как белки. Но нет, живые елки. Как они там проросли, непонятно. Я думал, их срубят, и к вечеру их правда куда-то убрали: они мешали машинам. Хотя было красиво, конечно… А следующим утром они опять у моста тут как тут, и больше, гуще!

У нас под окном, кстати, тоже растет елка – не с прихода Леса, а давно, она старше меня, и она тянется, тянется медленно каждый год. Зимой сильно желтеет, и каждый раз кажется, что умирает. Но летом и особенно весной, после дождей, она снова зеленеет, выпускает крохотные шишки и тянется вверх. Неутомимая, оптимистичная елка. Будь как елка, говорит мама, когда я унываю.

…В ту неделю деревьев подвалило со всех сторон: Глазов же окружен лесами. И вот эти леса прямо ринулись в город. Так пахло! Я не помнил никогда, чтобы так пахло, и воздух хотелось прямо глотать: вроде точно не скажешь, что за вкус, но кружится голова, и чувствуешь счастье. Не знаю, как описать.

С деревьями боролись все лето, и к осени, к маминому отъезду, наконец, отступились, решили, что нецелесообразно, а кроме того, они все-таки никому особенно не мешали. Те елки у моста на Свободе огородили светоотражающими полосами, чтобы машины в темноте не натыкались на них, и все.

Все это лето мы с мамой собирали для нее капсулу. Мама называла капсулу «шкатулка» или «миелофон» – говорила, это из старого фильма. Я начинал смотреть, но мне показалось, все слишком неторопливо, слишком… странно. Как будто в прошлом изо всех сил пытались придумать будущее. А мамина шкатулочка была не будущей и не прошлой, самой настоящей. Хотя, конечно, воспоминания в ней хранились из прошлого, и воспроизводить их мама станет уже в будущем, когда улетит. Она говорит, года на два, а там как пойдет. Может, немного задержится, а может, наоборот, вернется быстрей. Она заканчивала докторантуру после почти пятнадцатилетнего перерыва – еще бы, попробуй тут управься за месяц с практикой, экзаменами и всем прочим. Она спросила меня еще до того, как решилась: как я к этому отнесусь? Ну, что останусь один в Глазове на два года. Я сказал, норм, не маленький. Мама рассмеялась. Мама иногда смеется, я так люблю ее смех, но глаза у нее при этом все равно грустные.

И вот перед ее отъездом мы ходили и собирали ей шкатулочку воспоминаний, капсулу, как это официально называлось.

Это оказалось приятно – бродить по улицам. Везде, где деревья вырубили в последние годы, нынче повырастало вдвойне. Я правда никогда не видел Глазов таким зеленым: площадь перед культурным центром вся