Новая фантастика 2026. Антология №10 - Дмитрий Швецов

заросла, Театральный сквер разросся, возле ГУМа шиповника видимо-невидимо, во дворах – просто настоящие луга. Раз в неделю ночью летали распылители, обрабатывали все от клещей и вредителей. Но вроде не было случаев укусов.

* * *

– Тут три березы срубили, когда я училась в школе. – Мама наклоняется, касается пальцами молодой травы. – Чтобы расширить стадион.

Я оглядываюсь. Непохоже, конечно, чтобы тут что-то срубали… Берез – целая роща. Мама, как будто слышит мои мысли, говорит:

– На площади Свободы раньше целая березовая роща была, представляешь? – И смеется. Потому что, конечно, теперь-то я представляю: там теперь снова роща, и даже в жаркие дни прохладно, тенисто, и от ветра тени листьев подпрыгивают, в воздухе такая рябь, будто кружева. Мама рассказывает, как в детстве они бегали между этими березами, играли. Спрашиваю:

– Возьмешь это?

– Да, возьму.

И мы идем на площадь. Мама набирает в циркониевую, переливающуюся на солнце капсулу воздух и вкладывает ее в поцарапанный автомат записи возле кинотеатра. Говорит:

– Вот, раньше в Ижевск ездили, чтоб записывать. А теперь в каждом дворе есть.

– Хорошо бы в каждом доме, – вздыхаю я. Мама смеется, автомат тихонько щелкает, капсула выпадает мне на ладонь. Теплая.

Вокруг дремотно и тихо: голоса из сквера за кинотеатром, голуби, воробьи. Даже не представляю, как раньше было, когда общественный транспорт был шумный. Мама говорила, в больших города идешь вдоль шоссе, и невозможно разговаривать, даже себя не слышишь. В Глазове, конечно, и в те времена было потише, но все равно… Как так жить – идешь и даже себя не слышишь?

– Зайдем к памятнику Короленко? Мы там с одноклассниками раньше проводили уборку территории каждую весну. Все злились, никто не хотел. Пыльно, грязно…

Мама отводит выбившиеся волосы с лица, я смотрю на нее, запоминая. Спрашиваю:

– Зачем тогда хочешь в капсулу это?

– Так потом-то хорошо было. Все смеялись, мы жгли мусор. Потом шли в школу, пили в классе газировку, пиццу заказывали…

Мама опять улыбается. Как я люблю, когда она улыбается.

– Ну пойдем тогда.

Мы проходим мимо бывшего «Магнита», в котором теперь пункт по ремонту интерфейсов, доходим до памятника Владимиру Короленко. Он стоит в конце аллеи, среди бархатцев и анютиных глазок, спокойный и сдержанный. Я знаю, что он жил в Глазове в девятнадцатом веке – в политической ссылке – старался помогать людям, действовал аккуратно и вежливо и играл по дурацким чужим бюрократическим правилам – а что было делать? И иногда добивался своего.

Мама говорит: будь как елка. Я иногда говорю про себя: будь как Короленко.

Прикладываю ладонь к памятнику. Камень теплый от солнца, и как будто что-то гудит с той стороны. Мама тоже прикладывает к камню ладонь и собирает в капсулу воздух.

Ближайший аппарат – возле аптеки через дорогу. Пока память записывается, я читаю объявление на двери: «Если после воспроизведения воспоминаний у вас длительное время сохраняется тревога, обращайтесь к специалисту». А если и у мамы из-за шкатулки сохранится тревога – там, в докторантуре?..

– Кир? Ки-ир!

– А?

– Мороженое хочешь?

Судя по интонации, мама окликает уже не впервые. Конечно, хочу. И вот мы сидим на лавочке автобусной остановки, над пыльной стеклянной крышей нависает тополь, а экран лениво перелистывает маршруты. А мы едим мороженое: мама эскимо, я – фруктовый лед. Столько всего изменилось со времен Короленко; интересно, мороженое – тоже?

– Мам.

– Мм?

– Мам. А если у тебя сохранится тревога? После воспоминаний, после капсулы? Там хоть есть доктора какие-то? На всякий случай?..

– Конечно, есть. – Мама сминает обертку от эскимо в шарик. Ищет глазами ближайший ППБО, не находит – даже странно, их всегда ставят у остановок, – и сует шарик в карман. – Дома переработаю… Слушай, Кир. Ты чего так нервничаешь? Я не в первый раз еду в командировку и не первая, кто собирает капсулу. Жека твой тоже собирал перед училищем. Так ведь?

– Ага.

– Ну. Все ведь хорошо.

– Да… Но…

«Но ты в первый раз едешь так надолго».

«Но ты еще никогда не воспроизводила воспоминания».

«Но ты мне важней Жеки, мам».

Ничего этого не говорю, только вздыхаю. Мама обнимает за плечи, притягивает к себе. Недоеденное мороженое мажет по губам.

– Мам!

– Чумазый. Дай вытру. – Мама слюнявит палец, вытирает мне уголок рта, как маленькому. – Не переживай, Кир. Я тебе буду звонить.

Звонить, ага.

Киваю.

Звонить – это все равно не то. Это все равно не живые руки, не тепло, не дыхание, не солнце сквозь стеклянную крышу на мамином виске.

Интересно, а воспоминания из капсулы – они как? Живые? Или как звонки?

– Домой?

Мама смотрит вверх, влево. Размышляет с секунду.

– Давай еще зайдем во двор по Барамзиной. Я там наберу, и домой.

Киваю.

Я знаю, что мама жила где-то на Барамзиной в детстве. Давным-давно. Я несколько раз бывал с ней в тех дворах и теперь немного ориентируюсь: вот тут был клуб, тут – пустырь за школой. Школа до сих пор стоит, но теперь это обучающий центр: не среднее, а высшее специальное образование. Учат на сетевых врачей и урбанистов-экологов. Я даже думал поступать туда какое-то время.

Окна бывшей школы кажутся темными, почти черными. Листва – почти золотой. Солнце слепит глаза, мы с мамой, шагая в ногу, пересекаем двор. В середине тропинки мама останавливается и раздвигает траву руками. Столько цветов:

васильки, одуванчики, луговые ромашки, другие мелкие травки и колоски, которым я не знаю названия.

– Мы делали куколок из одуванчиков, – задумчиво говорит мама. – Кормили их кашей из лопухов. Делали человечков из кленов…

– Я помню человечков из клена! – оживляюсь я. – Мам, а ты?..

Она понимает. Улыбается. Находит подходящую веточку, отламывает, нежно гладит листья, будто извиняясь перед деревом. И делает мне человечка, как в детстве: лохматая голова из крохотных листьев, ручки-веточки и ножки – поломанный пополам стебелек. Я верчу человечка в руках, пальцы в зеленом соке, пахнет свежо и легко. Пока я заставляю его плясать на ладони, мама наполняет капсулу. Потом просит:

– Подожди меня, ладно? Вон, на лавочке. Я недолго.

Мне немного обидно, но я тоже понимаю: она, наверное, хочет побыть одна. В конце концов, когда она тут жила, когда были все эти воспоминания, – меня еще не было.

Выхожу из травы на асфальтовый пятачок, сажусь на лавочку у подъезда. О, а тут ППБО есть! Зашвыриваю внутрь обертку от фруктового льда, ППБО урчит, фырчит и растворяет ее в три с половиной секунды. Еще бы, столько солнца сегодня, столько энергии.

Мама все так же стоит посреди тропинки. Сначала смотрит