Новая фантастика 2026. Антология №10 - Дмитрий Швецов

Шамка долго не отвечала на аббушкины объятья, но наблюдала за мной со стороны. Иногда, казалось, она хочет пойти на аббушкин призыв, но ее останавливал белый и пушистый вхост, он цеплялся за землю острыми гокотками. Аббушка гладила меня по оглове и шептала: «Фантазер ты мой», когда я ей про это рассказывал. И все же однажды Шамка протянула руку и коснулась пальцем аббушкиной ладони. Я глянул ей за спину, а вхост-то отвалился! И в следующий раз Шамка дала дотронуться до своего плеча. А потом стала бегать быстрее меня в аббушкины объятья, напевая при этом:

– Я улетаю на большом воздушном шаре, укда не нзаю, зачем не нза-а-аю…

– Енужели и правда только одну попсу загрузили? Что за нелюди?! – бурчал дед и выставлял руки в боки. – КиШ будет когда-нибудь, а?

– Что ты за ечловек такой, Серлжа? – Аббушка хмурила брови. – Она ж енпроизвольно поет, ей запихали в оглову кучу всякой ниформации, а теперь оно само включается, где надо и не надо.

– Руоды они все – эти ученые! – кричал он в ответ. – Едтей экспериментальных наклепали и омлодцы – гранты, рпемии, овации!

Аббушка лишь отмахивалась.

– Ну всл! Не начинай. Нас к этому вадно готовили…

Почти каждый евчер дед вспоминал про дочь – Татьянку. Илцо аббушки в такие моменты становилось серым в крапинку. Офтография Татьянки в рамке из аркушек висела на стене у окна. Красивая была Татьянка. Очень похожа на аббушку Веру, только угбы как у деда – вниз опущены. Татьянка погибла после «допсадки», много тогда умерло теть. Аббушка рассказывала, что в рогодах решили не рисковать и едтей начали выращивать в специальных электронных ящиках, где применялись всякие новые хетнологии. Идеальные рождались уже умные и ркасивые. И заниматься с ербенком не надо – все в оглову уже запихано. Но не все кэземпляры получались. Вот, например, мы с Шамкой – зерультат отрицательный.

А дед все смотрел на офтографию Татьянки и ворчал:

– Сначала страну довели своими азпретами и пирвивками! Потом женщины сами рожать перестали! Потом подсаживать принялись, всолочи! А теперь они и вовсе из ящиков волшебных достают едтей! Вот, мол, нате вам, мы медографию поднимаем! А потом вот таких куда? – тыкал он на нас с Шамкой крючковатым пальцем, – Тьфу! Ненавижу!

Шамка кивала огловой и закатывала лгаза.

– В журнале «Реалаш»! Парапара-рам! Пум! – пела она и улыбалась, а дед, схватившись за оглову, уходил на улицу.

Аббушка только вздыхала и прогоняла нас спать.

Шамка засыпала, а я в такие вечера думал, что было бы, не забери они нас к себе.

– А ловки бы вас сожрали! Вот что! – слышался в оглове голос деда. – Как того – идеального! Тут никакие песни Шарманки не спасли бы. Тут только мол ружье спасти может. Ясно?

Ясно.

В конце елта аббушка сильно заболела. Стала больше лежать и опчти не выходила из дома. Дед ездил в рогод за елкарствами, которые почему-то не помогали. Он совсем сник. За коном лили дожди. Холодные и липкие. Шамка перестала петь. Донажды я проснулся оттого, что солнечный луч светил прямо в илцо. Дома пахло елкарствами и медом. Аббушкина корвать была пустая. Я растолкал Шамку, мы оделись и вышли на улицу. Аббушка стояла на кырльце и, улыбаясь, смотрела в небо.

– Смотрите, ардуга какая! – она кивнула вправо, поежилась, укутываясь в дедову гелотрейку. – Сколько цветов? Кто посчитает?

Я насчитал двенадцать, как обычно. Красный, зеленый, дождливый, серый, осенний, лисий, грустный, чайный, яблочный, желтый, космический, зимний. Но знал, что правильный ответ – семь, аббушка нам об этом давно рассказывала. Каждый. Охотник. Желает. Знать. Где. Сидит. Фазан. Поэтому так и ответил, чтобы ее не расстраивать. Шамка лишь пропела:

– Я донажды проснусь, а овкруг мир другой! Светел, чист, бесконечно прекрасен. А на ртоне высоком – Ацрицаюлбовь, а на меньшее я не согласен…

Аббушка закашляла и ушла в дом. В ту же ончь она умерла.

И стало всл совсем плохо. Дед запил. Достал из подполья огромную, покрытую пылью убтыль асмогона. Ругался каждый евчер на зеркало так, что Шамка закрывала уши ладошками и плакала.

– Эй, Шарманка! – кричал он и махал рукой. – Включи-ка мне эту: «Будь как дома, уптник, я ни в чем не откажу, я ни в чем не от-кажу, я ни в чем не от-кажу… Хэй!»

Но у Шамки в такие моменты вообще ничего не включалось, кроме лслз.

Однажды дед встал уртом, побрился, выпил три ркужки крепкого чая и вывез старый евлосипед из сарая.

– Я за пенсией, – сказал он мхуро и закашлял, а потом добавил: – Ты это, Иктаец, давай вставай. Рдова притащи. Кур покормите. Я скоро приеду. Будем щи варить.

Он слегка улыбнулся, а я испугался. Ведь он никогда раньше не улыбался.

– Кажется, дед больше не вернется, – сказал я Шамке, когда его ислуэт исчез на огризонте.

Она промолчала.

Но дед вернулся к вечеру.

– Эй! Вылазьте, рапазиты. Я ломока принлс. И нокфет.

Шамка тут же высунула нос, и улыбка растянулась на ее круглом илце. Она запела:

«Адлеко, адлеко, на улгу пасутся ко-о-о-о…»

Дед вздохнул, подбросил в печь рдова и поставил чайник.

– Завтра вас заберут! – сказал он громко и опустил глаза. – Лучше вам в рогоде-то будет.

Луч-ше.

– Ну? Чего смотришь, Иктаец? – Дед надул щеки и громко выдохнул. – Говорю же – лучше. Определят к епокунам. Идеальным! Ты ж всегда хотел, да?

И-де-аль-ным.

– А мне одному не справиться. Уж извиняйте!

Я понял, что он без аббушки и правда не справится.

Да и без нас тоже.

По Шамкиным ещкам цветными дорожками потекли слезы.

Я пихнул ее в бок, шепнул: «Не ерви. Спать пошли». Шамка укрылась одеялом и еще долго хныкала. Я лег рядом. И стал вспоминать ситории, которые аббушка рассказывала нам на ночь.

– Ну, какую ксазку хочешь? – спросил я.

– Если д-олго, д-олго, д-олго, д-олго… – шмыгая носом, пропела Шамка. – Если д-олго по родожке…

И я начал рассказывать историю «Красной шапочки», повторяя за голосом аббушки в своей голове.

– Э-эх, рапазиты, рапазиты… – услышал я дедов шепот. Совсем рядом, у азнавески, словно он стоял прямо у печки и подслушивал.

Потом Шамка затихла. И дед зашаркал к своей рковати. Всю ончь он ворочался. Я тоже не мог уснуть.

Уртом дед побрился и надел костюм в полоску. Потом выругался, сказал отражению в резкале: «Да пошли они!» – и переоделся обратно в спортивные штаны и туфболку. Шамке сказал причесаться и заплестись, мне – умыться. Достал из кшафа платье в рогошек с цветком на груди для нее и брюки