Новая фантастика 2026. Антология №10 - Дмитрий Швецов

Хорошо помню, как она встретила нас. Ей тогда уже было лет шестьдесят, но выглядела она гораздо моложе. Поговаривали, это потому, что она ведьма, и сжила со свету троих мужей. Я даже тогда не сильно в это верил. Она внимательно посмотрела на маму и сразу же сказала, вытирая руки фартуком:

– Если к хорошему логопеду будешь водить, со временем само пройдет почти наверняка. Ну а если ждать не хочешь, и чтобы с гарантией, неси, милая, двух гусей, и домой пойдет уже без заикания. И решайся быстрее, мне еще суп надо сварить.

Видимо, матушка тогда переживала за мою речь даже больше, чем я, так что согласилась мгновенно. В молодой России пара жирных птиц являлась более солидной валютой, чем рубли. Как и было сказано, домой я вернулся с идеальной дикцией.

* * *

Найти старый частный дом было несложно, он стоял чуть в стороне от дороги, дальше, чем соседние. Из-за этого улица слегка походила на щербатый рот. Ее дом, наверное, единственный из всех виденных мной сегодня, никак не был украшен к Новому году, свет в окнах не горел. Я даже забеспокоился, что ее нет – не было уверенности, что я быстро узнаю ее номер телефона. Я не был уверен, что у нее вообще есть мобильный.

Мне повезло. Подойдя ближе, я сперва услышал характерный скрип сгребаемого снега, а затем увидел, как она расчищает дорожку от калитки к дому. Услышав мои шаги, она обернулась. За четверть века она постарела, морщины сильнее изрезали лицо, их стало больше. И все же она откидывала снег лопатой с изяществом, которое не вязалось с ее возрастом.

– Добрый вечер! – на всякий случай сказал я погромче.

– Да не кричи, милай! Я хорошо слышу. Помню тебя, Матюша, как же, – она воткнула лопату в сугроб и оперлась на нее. – Речь, смотрю, у тебя гладкая до сих пор, значит не поэтому пришел. Ну идем внутрь тогда, расскажешь.

Я послушно последовал за ней в дом. Хотя снаружи он выглядел довольно депрессивно из-за старых кирпичей и облезлых наличников, внутри был не хуже моей городской квартиры. Свежие обои, современная мебель и техника, никакого запаха «бабушкиного дома». Раздевшись, баба Нюра устроилась в большом кресле напротив телевизора, видимо, ее излюбленном месте, и кивнула мне – рассказывай, мол.

– У меня умерла жена. Я хочу поговорить с ней. Хоть раз. Хотя бы немного послушать ее голос.

– Ты, милай, странного хочешь. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов, оставь их. У тебя разве своих забот нет?

– Мне все это говорят: друзья, психологи. Забудь, мол, и отпусти. А я полгода уже спать не могу. Я думать ни о чем не могу, только глаза закрою – стоит передо мной мертвая. Это ведь я ее нашел. Хорошо хоть, дочки дома не было. – Я увидел, что она колеблется и добавил: – Я знаю, что это возможно, должен быть способ.

Баба Нюра вздохнула.

– Умные все стали! Знают много, а толку? Я тебе, ми-лай, расскажу, как сделать, но только ты сам всем заниматься должен, никого больше не впутывай. И два условия есть. Во-первых, нельзя оборачиваться. Она за спиной у тебя стоять будет, а ты на нее даже не смотри, и зеркало напротив не ставь. Во-вторых, до рассвета ей уйти нужно, не пытайся задержать ее. С этим справишься?

Я энергично закивал.

– Ну, милай, бери листочек и записывай.

* * *

Домой я вернулся уже к ночи. Зашел, стараясь не шуметь, заглянул в комнату Маринки – спит. Достал из кладовки свечу и закрылся на кухне. На холодильнике под магнитом обнаружилась записка: «Папа! Уроки я сделала, ужин поела. Ты тоже поешь и ложись спать! М». Мне ненадолго стало стыдно. После смерти матери, глядя на мое состояние, она как будто взвалила на себя роль взрослой. Следила, чтобы я нормально ел, ходил в чистой одежде, не запускал здоровье. Шестнадцатилетняя дочь не должна так беспокоиться о дееспособном отце. Тем больше у меня было причин прийти в норму, успокоиться.

Я приоткрыл окно.

«Дверь не вздумай открывать, а то к тебе все Черлакское кладбище придет…»

Сел за стол спиной к окну, зажег свечу. Тихонько включил наугад на телефоне что-то из плейлиста Вероники.

«Музыка нужна, что-то мелодичное, чтобы сторож уснул».

Я так и не понял, про какого сторожа говорила баба Нюра, а переспрашивать не стал. Заиграла какая-то фолковая песня с арфой в аранжировке – то, что надо.

Я положил перед собой листок с текстом и набрал в грудь побольше воздуха.

– Стану я, не благословясь, пойду не перекрестясь, не дверьми, не воротами, а дымным окном да подвальным бревном, положу шапку под пяту, под пяту, не на сыру землю, не на сыру землю, да в черный сапог, а в том сапогу побегу я в темный лес…

Как я ни старался, понимая отдельные слова заговора, уловить общий смысл или хотя бы понять его «сюжет», у меня не получалось. Вся надежда была на то, что баб Нюра помнила его правильно, а я записал без ошибок.

– …ни днем, ни ночью, ни утром, ни в полдень. Слово мое крепко!

Пару минут было очень тихо. На кухне, с окном, открытым прямо в декабрь, быстро становилось зябко. Женский голос пел под арфу о каком-то князе, а мое сердце бухало в груди, как большой барабан.

– Чем я занимаюсь вообще? Тридцать семь лет – ума нет…

Прошло еще с полминуты, песня закончилась, началась следующая, и тут мне на плечо сзади опустилась рука.

– Привет, муж. – Голос Вероники. Ее голос, настоящий, не как в кошмаре. Она говорила «муж» с той самой интонацией со скрытым вызовом. Дескать, ты еще не раздумал, еще хочешь быть мои мужем? Даже после семнадцати лет в браке ей не приелась эта шутка.

Я накрыл ее руку своей. Она оказалась теплой и податливой, как я ее запомнил.

– Я люблю тебя. Мне без тебя очень плохо. – К своему стыду я понял, что так и не придумал, что именно ей сказать, до конца не верил, что придется. Поэтому просто выпалил то, что было в голове все это время.

– Я тоже люблю тебя. И… я так глупо умерла. Ну вот каков шанс упасть в собственной ванной и разбить голову? – она говорила как-то отстраненно, словно речь шла о разбитой чашке. – Такая я дурочка…

– Ты сейчас… где?

– Оказывается, ты тоже дурачок.