Новая фантастика 2026. Антология №10 - Дмитрий Швецов

мешком висело потрепанное платье. Тонкая пожелтевшая кожа обтягивала череп, склеенные в морге веки прикрывали глубоко запавшие глаза, ссохшиеся губы приоткрывали ряд пожелтевших зубов. Только густые черные волосы совсем не изменились. В отражении я нежно обнимал труп полугодовой давности.

– В чем дело? Теперь и ты больше не хочешь меня видеть? – Прохрипело мертвое тело, когда-то бывшее моей женой.

* * *

Когда Матфей не появился сам и перестал отвечать на звонки, Ира тут же поехала к нему. Мало ли что он мог с собой сотворить? За эти полгода он, похоже, так и не смог смириться. Конечно же, Маринка бескомпромиссно заявила, что тоже поедет. Ира давно заметила, что племянница ведет себя как маленькая взрослая и постоянно норовит взвалить на себя еще больше ответственности.

Едва зайдя в квартиру, Ира почувствовала запах. Тяжелый, душный, какой бывает иногда, если не проветривать, в доме у пожилого человека. Смесь пота, запахов болезни и лекарств, чего-то еще неясного, но отвратительного. Прикрывая нос ладонью, Ира не разуваясь вошла в гостиную, откуда пахло сильнее всего. Она едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. Жестко схватив Маринку за воротник, она вылетела из квартиры, а затем и дома, будто пробка из бутылки шампанского.

Матфей и Вероника с первых дней отношений обнимались при любой возможности или хотя бы просто касались друг друга. Сначала это Иру немного раздражало, но потом, когда оказалось, что у них все всерьез, стало вызывать умиление. Даже спустя годы после свадьбы легко было застать эту парочку прильнувшими друг к другу. А телевизор, например, они всегда смотрели в одной и той же позе. Матфей садился на диване, обнимая жену за плечи, а она обнимала его в ответ, закинув свои ноги поперек его.

Вот именно в такой позе Ира их и нашла. Остывающий Матфей, почти сплошь покрытый сухими пожелтевшими бляшками, и переплетенная с ним Вероника, высохшая за полгода в гробу.

Полицию и скорую Ира вызвала только когда оказалась на улице, все еще держа Маринку за пуховик.

* * *

Лето выдалось дождливым, так что многие переживали, что картошка не уродится – огороды через день стояли в воде. Анна Андреевна, известная соседям как баба Нюра, не переживала. Она голодала во время войны, когда была маленькой девочкой, голодала спустя полвека, когда исчезла страна, в которой она родилась. Но теперь все это осталось далеко в прошлом, ей хватало денег и на еду, и на мелкие радости.

Поэтому она давно бросила заниматься огородом и сидела сейчас во дворе, читала книгу, изредка отвлекаясь на пролетающих мимо шмелей. Когда скрипнула калитка, баба Нюра не удивилась. Она никогда не запиралась – не от кого.

Через заросший двор, подминая траву, к ней шла девочка. Да нет, скорее уже девушка. С очень серьезным, недетским лицом, какие баба Нюра видела у детей в сороковые.

– Мне нужно поговорить с отцом. Вы знаете, как это сделать.

Девушка даже не удосужилась представиться. Да это было и необязательно. Баба Нюра заложила страницу в книге травинкой и посмотрела на гостью.

– Пришла, значит. И что же ты ему скажешь, милая?

– Не переживайте, я не дурочка. Я только выскажу ему все, и пусть ползет обратно на кладбище. Скажу ему, что он эгоист и болван. Хватит с него этого.

– Ты, смотрю, уже все решила, да?

Девушка кивнула с самым грозным видом – не иначе, не войну собралась.

– Ну, милая, тогда бери листочек и записывай.

Наталья Лебедевская

Отрицательный зерультат

Вдерь скрипнула, и дед ввалился в мокнату. Он снял пашку и дырявую гелотрейку. Охнул. Прошллся по скрипучему лопу, остановился у печи и заглянул за азнавеску.

– Эй! Вылазьте, рапазиты. Я ломока принлс. И нокфет.

Шамка тут же высунула нос, и улыбка растянулась на ее круглом илце. Она запела:

«Адлеко, адлеко, на улгу пасутся ко-о-о-о…»

Дед вздохнул.

– Эх, так ничего хорошего и не спела за все это рвемя. Неужели «Роколя и Шута» нет в твоей музыкальной огловешке?

Он подбросил в печь рдова и поставил чайник.

– Что ж… Завтра вас заберут! – сказал дед громко и опустил лгаза. – Лучше вам в рогоде-то будет.

Луч-ше.

– Ну? Чего смотришь, Иктаец? – Он надул щеки и громко выдохнул. – Говорю же – лучше. Определят к епокунам. Идеальным! Ты ж всегда хотел, да?

И-де-аль-ным.

К отшельникам дед и аббушка примкнули, как только рогода начали принимать пакты об идеальном согударстве. «А дед у нас – ечловек принципиальный», – объясняла аббушка.

«Только идеальные юлди! Только идеальные казоны! Только идеальные едти!»– кричали яркие глянцевые буклеты, которые стопками лежали у печки и на оплочках в туалете. С офтографий смотрели дяди и тети с розовыми и зелеными овлосами, нарисованными губами, совсем непохожие на деда и аббушку. А идеальные едти, будто пластилиновые зверушки из аббушкиных ксазок, махали руками и улыбались.

– Укклы! Тьфу! – плевался дед, как только буклеты попадались ему на лгаза. – Ничего живого! Пустые внутри и снаружи!

А мне они казались очень ркасивыми. И счастливыми. Так хотелось быть на их емсте, прямо как на этих офтографиях: сидеть на мятных болаках, есть цветные шарики и гладить механическую осбаку.

Таких, как мы с Шамкой, называют отрицательный зерультат – дети, которые не получились, сломались после орждения. Не выиграли идеальную толерею, как говорил дед.

Аббушка Вера рассказывала, что нашла нас в елсу. Ящики стояли у едрева, а рядом лежало мертвое тело идеального. Его белый мокбинезон был весь в крови. Для чего работник алборатории пришел в лес отшельников с детскими ящиками и кто убил его – было непонятно. Ведь албораторный центр и лкадбище отрицательных зерультатов, где утилизировали сломанных едтей, находились адлеко за рогодом.

Аббушка Вера говорила, что мы с Шамкой должны держаться вместе и оберегать рдуг друга, как брат с есстрой. Хотя мы совсем непохожи. У Шамки лгаза огромные, нос кнопкой и белые овлосы. А у меня и илцо узкое, и лгаза – щелки. Меня дед так и прозвал: «Иктаец». А Шамку – Шарманкой. Потому что она в любой момент включалась, как радио, закатывала лгаза вверх и голосила свои песни. Еще она не любила, когда ее трогают. Кричала и истерила. Только мне разрешала брать ее за руку. Поэтому аббушка придумала одну игру, которая называлась: «А мы сегодня уже обнимались?». Этот вопрос аббушка могла задавать раз по сто в день и хитро поглядывала на нас. Я свегда отвечал: «Нет!» – и бежал к ней расправив руки.