Возвышение Дворца Божественного Величия - Аньинь Ду

в виде головы тигра, почесал затылок всей пятерней – сколько дней он уже не мылся, не пил вина и не ел мяса? Его лошадь тоже устала и сильно исхудала. Эх, видимо, исход этого мятежа будет определен удачей. Юйчи Гун надеялся, что она будет на его стороне.

Караульные сновали туда-сюда, обставляя шатер утварью. Тут у входа раздался испуганный крик. Ох уж эти молокососы, ничего не могут сами сделать! Он неохотно поднялся и вышел из шатра – путь ему перегородил гладкий столб, лежавший поперек на земле. Это был флагшток, на котором должно было развеваться знамя его рода!

– Где знамя? – Юйчи Гун разгневался, дышать тут же стало тяжело, нос заложило, и он расчихался.

– Отвечаю главнокомандующему. Мы только что вывесили его, но налетел какой-то странный ветер, сорвал его и унес на склон горы вон туда. Уже послали людей на поиски!

– Главнокомандующий, это скверное предзнаменование. Может, мы лучше вернемся в Шитоучэн, не будем… – Юйчи Моу выглядел чрезвычайно озабоченным и, запинаясь, принялся уговаривать командира.

– Это настоящая война, а не игра! Как можно выступить, а потом передумать? – грубо перебил его Юйчи Гун, непреклонный в своем решении.

Не успел он договорить, как на него напал приступ кашля, обрывая речь на полуслове. Через силу Юйчи Гун подавил приступ. С момента, как он объявил о намерении поднять мятеж, то тут, то там постоянно раздавались возражения. Эти трусливые людишки только и знают, что обжиматься с женщинами да искать удовольствий и веселья! Откуда им знать, какое удовольствие приносят власть и могущество?

Юйчи Гун как раз хотел принять свой привычный грозный вид и отдать приказ, как раздалось отчаянное конское ржание – этот звук раздирал душу. Главнокомандующий непроизвольно вытянул шею и всмотрелся – оказалось, это была его верховая лошадь, стоявшая на привязи у шатра. Животное пришло в беспокойство, в смятении било копытами по земле, издавая испуганные звуки.

– Глупая скотина, снова тебе на месте не сидится! – Юйчи Гун в несколько шагов подскочил к лошади, размахнулся и ударил широкой, как пальмовый лист, ладонью по ее тощему крупу.

Однако лошадь по-прежнему продолжала издавать горестные вопли, выпуская белый пар из ноздрей. Из блестящих светлых глаз животного покатились слезы, оно будто хотело сообщить ему некую роковую весть. Жаль, что он не понимал лошадиного языка. Юйчи Гун досадно покачал головой. Эта лошадь служила ему верой и правдой уже много лет, она понимала его. Видимо, сейчас она просто измождена и поэтому капризничает. Он погладил теплый лоб лошади и с тяжелой головой, покачиваясь, вернулся в шатер.

– Юйчи Моу, – громко позвал он своего доверенного командира, имя которого совершенно не подходило ему[48].

Тем не менее Юйчи Моу обладал исключительной преданностью и беспрекословно следовал за ним. Даже не соглашаясь с решением Юйчи Гуна поднять мятеж, он все-равно продолжал смиренно выполнять приказы.

– Главнокомандующий, выпейте овечьего молока, это все, что осталось, – Юйчи Моу широким шагом вошел в шатер и почтительно протянул наполненный молоком кожаный мешок.

– Все, что осталось? Что это значит? – недоверчиво спросил Юйчи Гун, по тону подчиненного поняв, что дело неладно.

Он принял в руки кожаный мешок и встряхнул его – тот был полон больше чем наполовину. Но, выступая из Шитоучэна, они взяли с собой пять сотен до краев наполненных мешков! Негодные дармоеды, настоящая война еще начаться не успела!

– На сколько дней осталось провианта и фуража? – Юйчи Гун свесил голову, она вдруг стала невероятно тяжелой.

Его смелость поднять мятеж опиралась на избыток провианта и фуража. Однако теперь путь к отступлению отрезан Цуй Вэньтином, развернуться он не мог, оставалось только идти вперед.

– Тридцать суток.

– Мне нужна правда.

– Двадцать дней.

– Юйчи Моу, мы уже ввязались в это дело, отступать поздно! Нечего тут тебе выдумывать разное, дело нужно довести до конца. Разбогатев, друзья не забывают друг о друге – когда я добьюсь своего, то щедро награжу тебя! – Услышанное вызвало трепет в сердце Юйчи Гуна, но он предводитель, он не может выказать и капли смятения.

Сохраняя спокойствие, он с силой похлопал Юйчи Моу по крепкому плечу, подбадривая его. Нельзя, чтобы воины растеряли боевой дух, иначе весь мятеж обречен на провал. Провианта и фуража осталось на двадцать дней, значит, он во что бы то ни стало должен за десять суток взять дворец с боем. В противном случае о последствиях даже подумать страшно.

– Конечно, главнокомандующий. Просто дело в том, что моя молодая жена вот-вот должна разрешиться от бремени, а я не знаю, смогу ли увидеть своего ребенка, – всхлипнув, Юйчи Моу отер глаза тыльной стороной ладони, от волнения у него перехватило дыхание.

– Конечно, сможешь! Победитель еще не определен, нечего тут заранее падать духом. Я ручаюсь тебе, что ты еще увидишь своего ребенка!

Растерявший веру в свои силы, чрезмерно сентиментальный по отношению к детям… Подбадривая Юйчи Моу, Юйчи Гун сам вспомнил о своей женщине и детях, оставшихся в Шитоучэне. Его женщина когда-то была красивой певичкой, он отстроил для нее кабак под названием «Дурман». Так она могла спокойно обеспечить себя и своих детей и беззаботно жить до конца своих дней. Это было условие соглашения, заключенного между ними.

Юйчи Гун был готов повесить на своих детей статус внебрачных, лишь бы не терять Мэй Сюэи, все еще питавшую надежды и иллюзии на его счет. Обещание, которое он ей дал, было невозможно исполнить, он заведомо знал это. Однако Юйчи Гун все равно пообещал, ведь с самого начала испытывал глубокую вину перед девушкой и крепко любил ее, его сильно тянуло к ней. И все-таки он был воином, главнокомандующим, а потому должен был скрывать то, что таилось в душе. Только так можно было выполнить воинский долг по отношению к своему роду.

– Главнокомандующий, если так случится, что я погибну в бою, прошу вас, позаботьтесь о моем ребенке, когда вернетесь в Шитоучэн… – Юйчи Моу залился горькими слезами.

В нем нет и капли воинской твердости, ноет, как глупая девка! Когда взрослый мужчина, воин, ревет, заливаясь слезами, это выглядит просто нелепо. В мирное время Юйчи Гун бы безжалостно отругал его, но сейчас он не мог так поступить. Он чувствовал страх смерти, охвативший Юйчи Моу, чувствовал его невыносимую боль от мысли, что он может никогда не увидеть, как его родной ребенок будет расти. Юйчи Моу был готов бесповоротно следовать за ним, готов поднять мятеж, проливать кровь, жертвовать жизнью – что с того, что ему нужно выплакаться? Но Юйчи Гуна раздражали его нескончаемые всхлипывания: