Фантастика 2026-158 - Максим Арх

— Тяжело, конечно, Степан Матвеич, — негромко сказал Кузнецов, глядя на дрожащий огонек коптилки-«марипосы», сработанной отрядным умельцем, испанцем Ривасом. — Не физически тяжело, нет. Ты когда в их шкуру влезаешь, сам себя убить должен. На время. Понимаешь?

Нефедов кивнул, хотя понял не сразу. Кузнецов усмехнулся, потер лицо ладонью.

— Я ведь этого лощеного гада, обер-лейтенанта Пауля Зиберта, ненавижу. Если бы встретил его взаправду, там, в Ровно, своими бы руками придушил, честное слово. Но я должен в него превращаться. Должен ходить в его мундире, должен улыбаться его улыбкой. Должен говорить его голосом с теми, кто мою землю топчет. И если я хоть раз позволю себе в этот момент остаться Кузнецовым, если ненависть моя настоящая хоть краем наружу вылезет — все. Конец.

Он помолчал.

— Когда натягиваю этот мундир, внутри остается только Зиберт. Пруссак, из богатой семьи, правильный, вежливый, с нужными манерами. А Кузнецов спит. И просыпается только тогда, когда я остаюсь один и могу вспомнить, зачем я здесь, какова моя главная задача. Или, когда приходит время нажать на спуск. Тогда Зиберт умирает, и просыпается Кузнецов. Но ровно на один выстрел.

Нефедов тогда долго молчал, переваривая услышанное. Потом спросил:

— А как же вы потом, Никанор Иваныч? Как обратно? Не путаетесь, где вы, а где он?

Кузнецов впервые за вечер улыбнулся, услышав свое детское имя, записанное когда-то в метрике о рождении — улыбнулся устало и очень по-человечески.

— Зови Николаем. Да привык я… Наловчился как-то. Главное — помнить цель, для чего все это нужно. Зиберт — он просто инструмент, ему на цель плевать. Поэтому я не даю ему воли больше, чем нужно. Вот после войны с огромным удовольствием избавлюсь от этой личины, а пока…

Тогда Степан и понял окончательно: тот, кто жил внутри него самого, и есть тот самый инструмент. Им можно и нужно управлять, отдавать ему приказы. Но нельзя позволять ему стать главным. Потому что главный — тот, кто помнит цель.

Сейчас этот внутренний механизм снова включился в работу. Четвертый искал засады, растяжки, мины. Но их не было, и это раздражало сущность, холодная логика которой давала сбои, позволяя прорываться наружу обычному, усталому человеческому Степану. И этот Степан сейчас с трудом сдерживал ярость, вспоминая замерзших разведчиков. А Четвертому же было просто досадно — испорчены, потеряны хорошие инструменты.

Давление почти стихло. Командир Особого взвода вышел в длинную, просторную галерею с высокими арочными окнами. Здесь, вдоль стен, в идеальной шеренге, стояли бойцы Особого взвода. Его бойцы. Те, кто когда-то не вернулся, стояли рядом с теми, кто сейчас был на очередном задании. Они стояли, вытянувшись по стойке смирно, одетые в новенькую, чистую, отутюженную форму, с вычищенными сапогами. Их лица были спокойны, на телах не было ни ран, ни шрамов. В строю стояли те, кто был отправлен в вечный запас.

Чужой голос в его голове, тихий и разумный, нашептывал, перемежая слова числами: «Останься. Хватит. Шестнадцать. Ты сделал все, что мог. Девять. Здесь нет боли. Девяносто два. Здесь нет памяти. Одиннадцать. Здесь тишина и покой. Ноль». Для любого другого человека это стало бы самым сильным искушением — забыть боль, поменять память на абсолютный покой.

Нефедов остановился, глядя в пустые глаза своего замкомвзвода, сержанта Конюхова. Тот стоял первым в шеренге, спокойный, чистый, будто только что с парада.

— Здорово, сержант, — хрипло сказал старшина. — Хорошо ты тут устроился. Задание выполнено, что ли? Сомневаюсь я что-то. Ты бы тогда тут таким нарядным не стоял, тебя куда ни отправь — потом горе для каптерщика, позор для начальства и полная непригодность обмундирования.

Конюхов молчал. Только смотрел белыми неподвижными глазами куда-то сквозь старшину.

— А помнишь, как мы под Вязьмой из окружения выходили? — спросил Нефедов, не ожидая никакого ответа и чувствуя, как Четвертый внутри отступает куда-то вглубь, чтобы затаиться до поры до времени. Ощущение всегда было сродни тому, как сильно замерзший человек, войдя в теплое жилье с мороза, начинает чувствовать свои руки-ноги, отдающие живой болью от приливающей обратно крови. Он продолжил:

— Ты тогда раненый был, осколок в бок поймал. Я тебя на себе тащил, сколько верст протопали, уже и не помню. Боялся, что до санбата не доволоку. Помнишь, как ты бредил, все мамку звал? А я тебя тащу и говорю: «Саня, какая мамка? Ты же детдомовский! Сам мне рассказывал, что первым хулиганом был, а когда из детдома путевку в жизнь получил, так все воспитатели в голос рыдали и платочками вслед махали — лишь бы только назад не вернулся. Так что не смей помирать, я тебе не мамка и не нянечка тетя Клава, таскать тебя на руках не нанимался». Ты тогда выжил. И сейчас ты живой. А кто здесь стоит чистенький, это пусть ученые головы потом разбираются. Я точно знаю, что мой приказ ты бы не нарушил.

Никто не шелохнулся, но шепот в голове усилился, стал настойчивее: «Они обрели покой. Ты можешь к ним присоединиться. Просто перестань бороться».

Нефедов медленно, с бесконечным свирепым презрением, которое он испытывал только к самому подлому врагу, сплюнул на идеально отполированный пол между стройными неживыми рядами. Плевок лег на сапог ненастоящего Конюхова неровной кляксой, желтой от никотина, разрушившей безупречную чистоту.

— Так что идите к такой-то матери, — подытожил командир Особого взвода. — Я еще свое не отслужил. И вы, — он обвел взглядом застывшие лица, — тоже не здесь. Кому вечная память, тем от меня поклон. С остальными потом поговорим. Бывай, чучело, и архитектору своему передай…

Степан закончил фразу изощренным многоэтажным матерным загибом. И пошел дальше, на звук слабого, едва уловимого шороха, доносившегося откуда-то сверху. Галерея осталась за спиной, и вместе с ней утих и навязчивый шепот.

Глава 5

Никаких развилок впереди не было, путь вел в помещение, похожее на зимний сад или оранжерею. Не переставая предельно внимательно осматривать все окружающее, двигаясь быстро и мягко как большой кот, Нефедов с интересом отметил, что, в отличие от всех этих громадных аудиторий и классов, оранжерея оказалась не очень большой. Стеклянный купол был цел, но под ним стояли ряды кадок с голыми, мертвыми кустами и деревьями, застывшими в беспорядке.

В беспорядке… Нефедов зацепился за эту мысль и огляделся еще раз, медленно и вдумчиво. Да, никаким стерильным порядком здесь и не пахло. Наоборот, пахло мерзлой землей,