Фантастика 2026-158 - Максим Арх

— Есть соображения? — спросил командир Особого взвода. Сам он уже все понял, но бойцу полезно было дать возможность поработать мозгами, ощутить свою нужность.

— Это Малхут, — прошептал Алексей, и его голос на мгновение дрогнул. — Замыкающая сефира. Царство материи, явленного мира. Опора всего Древа. Но… — Паганель замешкался, соображая, и обернулся к Нефедову, который одобрительно кивнул головой: молодец, давай дальше. В глазах бывшего студента разгорался азарт исследователя, который смыл страх. — Это конструкт, в котором нет души, нет жизненной силы, нет никакого тепла. Все ушло в идеальную форму, в эту вот снежную схему. Тот, кто это сделал, стремился к идеалу, а вот эти двое…

— Брянцев и Сможевских, — без всяких эмоций добавил старшина.

— Да… наверное… Вот они и стали первыми кирпичиками. Их души были сожраны и укрепили фундамент.

Нефедов подошел к одному из разведчиков, посмотрел в пустые глаза. Холодный гнев, который начал подниматься у него внутри, старшина силой загнал обратно. Сжал в горсти обереги на шее, чувствуя, как грани полированной кости врезаются в ладонь.

— Отставить про душу, — тихо сказал он. И добавил. — Все это, Паганель, фактики в мире галактики.

Эту присказку Нефедов подхватил где-то с полгода назад, от одного «чистильщика» из СМЕРШ… как там его звали? Не то Алехин, не то Таманский. Не то Леха Таманцев. Совершенно ненужное сейчас воспоминание, которое старшина тут же отбросил.

— А фактики у нас такие: есть фундамент. И есть каменщик, который его выложил, — выдавил он сквозь зубы. — Вольный строитель… Значит, будем этот его фундамент ломать.

— Как? — пискнула Сетка. Нефедов, темнея глазами, снова повернулся к Паганелю.

— Тебя хочу послушать. Есть соображения? Или вся твоя институтская ученость на том и кончается, чтобы названия давать?

— Я… я не знаю, как это ломать, товарищ старшина, — растерянно признался парень, отводя взгляд. Позади него шумно вздохнул кто-то из панцирников. — Это же чистая метафизика. Что тут можно сломать-то?

— Суеверие, то есть? — подытожил старшина, недобро улыбаясь. — Нет, рядовой Немчинов, вот тут ты ошибаешься. Суеверия не убивают, а вот то, что сейчас перед нами, совершенно точно — может. Но ничего. Если есть, как ты говоришь, фундамент, значит, можно его развалить, — отрезал Нефедов, — а сейчас все за мной.

— Прямо так и пойдем? — спросил широкоплечий Беляев.

— Прямо так. И внимательнее, не к теще на блины идем!

Они зашли внутрь, миновав массивные дубовые двери, которые сейчас были распахнуты настежь, будто Институт ждал гостей.

Или ждал добычу.

Тишина, которая царила внутри, ощущалась еще тяжелее, давила свинцовой плитой. Наверное потому, что эта тишина сопровождалась практически стерильной пустотой. Воздух здесь стоял неподвижный: без малейшего движения или шороха, без всяких запахов — ни сырой затхлости неотапливаемого здания, ни пыли, ни холода, который остался снаружи, будто отсеченный дверями. Просто ничего. Шаги команды по каменным плитам вестибюля звучали глухо и неправильно. Эхо возвращалось не сразу, а с запозданием, было коротким и искаженным, будто звук успевал угаснуть, умереть, прежде чем отскочить от стен, и возвращался обратно уже призраком самого себя. Топ-топ-топ… как по слежавшемуся войлоку.

— Похоже, законы физики здесь не работают, — шепотом констатировала Анна, поправляя рацию за плечами. — Товарищ старшина, что тут вообще происходит?

— Вот ты нашла, у кого спрашивать, — буркнул Нефедов. — У меня, товарищ Сетка, в отличие от вас, красавцев, всего семь классов. И те, не сказать, чтобы с отличием окончил. Все, отставить вопросы.

В этот момент монотонный шепот проявился вновь — теперь уже не в наушниках. Он звучал из стен, из потолка, из самого мраморного пола, из мертвого, стоялого воздуха. Голос здания стал голосом пустоты.

— Не отвлекаться никому! — жестко сказал Степан, машинально проверяя затвор ППС. Сзади, словно по команде, защелкали затворами бойцы. — Паганель, куда дальше? Чувствуешь чего?

— Вверх, — с трудом выдавил из себя Немчинов, глядя на широкую парадную лестницу, выложенную потертым ковром цвета застывшей крови, и уходящую в полумрак.

— Почему это? — командир Особого взвода спрашивал с хладнокровием экзаменатора.

— Потому что Древо строится снизу вверх. Он будет наверху. В Кетер. Это Корона, она все объединяет.

— Мыслишь правильно. — Нефедов кивнул и обернулся к панцирникам. — Стоп всем! Вы четверо, — он ткнул в бойцов пальцем, — остаетесь здесь и держите оборону. Рассредоточились, все входы-выходы под прицел, не мне вас учить. Старший — сержант Беляев. Если через два часа не вернемся, уходите сами и докладываете в штаб лично. Все, как на исповеди. Понял, Беляев?

Широкоплечий сержант хмуро кивнул.

— Так точно. Только вы уж возвращайтесь, товарищ старшина. Не хочется потом объяснять, как мы вас тут одних оставили.

— Не оставляйте, — усмехнулся Нефедов. — Вы — считай, наш запасной аэродром. Остальные — продолжаем движение.

Лестница тоже оказалась странной. Ее ступени, казалось, меняли высоту, горбились и ломались, когда на них смотрели не прямо, а украдкой, боковым зрением. Тени от настенных светильников («Как они еще горят-то?» — отстраненно подумал старшина) ложились под неестественно прямыми, четкими углами, образуя на полу и стенах идеально выстроенные решетки. Воздух с каждым шагом становился все гуще, при этом оставаясь таким же мертвым и неподвижным. Сама реальность менялась, навязывая незваным гостям новые, чужие законы.

Нефедов первым увидел приоткрытую дверь. Замер, читая табличку рядом на стене, выполненную четким готическим шрифтом. «Черчение». Старшина коротким жестом остановил группу, бесшумно скользнул к щели и заглянул внутрь.

Высокие чертежные доски стояли ровными рядами, занимая все пространство большого кабинета, по углам которого гнездилась шевелящаяся тьма. За каждым кульманом сидел ребенок — мальчик или девочка лет десяти и старше. Бледные, как восковые фигуры, все дети были одеты в одинаковую серую униформу, напоминающую халаты инженеров. Детские руки двигались с невозможной, пугающей точностью, двигая чертежные линейки и пантографы, вычерчивая на ватманах сложные схемы. Но это были не схемы самолетов или мостов. Это были чертежи механизмов, которые просто не могли существовать, и тем более, работать — механизмов с невозможными углами, с перспективой, нарушавшей все законы геометрии Евклида, с символами, которые заставляли глаза слезиться. В голове у старшины что-то болезненно заныло, кабинет перед глазами стал подергиваться и пошел пятнами, точно кинопленка, зажеванная старым проектором.

Нефедов отшатнулся от двери, вытирая струйку крови,