Фантастика 2026-158 - Максим Арх

А потом пространство вокруг них начало плыть и собираться складками, точно тяжелая ткань портьеры, которая бесшумно и медленно, как в кошмаре, рушится на пол. Стены коридора закрутились, словно нарисованные на волшебном фонаре. Прямо перед ними из ниоткуда возникла дверь, которой не было еще секунду назад — темное, гладкое дубовое полотно.

Паганель, протянутая вперед ладонь которого ткнулась в дверь, открыл глаза. Его лицо исказилось смесью ужаса и непреодолимого любопытства.

— Куда! — рявкнул Нефедов, но было уже поздно. Немчинов толкнул дверь и шагнул внутрь. Дверь захлопнулась с тихим щелчком, ушла в стену и растворилась там, будто ее никогда и не было.

— Черт! — выругался старшина, ударив кулаком по стене. Удар прозвучал с глухим неприятным чавканьем, как будто вместо кирпичной кладки было сырое мясо. — Семенова, держись рядом!

Но когда он обернулся, Анны уже не было. Только в конце искривленного коридора мерцал слабый свет и доносилось равномерное, размеренное постукивание. Вместе с радисткой исчез еще один боец. Старшина, торопливо оглядываясь, припомнил, что того звали Ефимом. Смешливый круглолицый парень, который упоминал про «Интернационал». А еще он говорил, похохатывая, что до войны хотел быть музыкантом, даже играл на трубе в городском парке на субботних танцульках.

Когда в коридоре на них обрушилась давящая тишина, опытный Ефим сначала держался крепко: еще бы, зря, что ли, он таскал на себе этот чертов панцирь, а под ватником на гимнастерке — две «отважные» медали! Но в его защите был изъян. Это была не холодная уверенность, как у Нефедова, не знание, как у Немчинова, и не постоянный поиск узоров в эфире, как у Анны. Его защитой была музыка — Ефим все время бормотал про себя что-то, отбивал ритм пальцами по прикладу ППШ, даже насвистывал тихонько, рискуя вызвать гнев сержанта Беляева.

А потом боец вдруг остался один. Он замер, нервно озираясь и выставив вперед дуло автомата. Пространство слева от Ефима, казавшееся стеной, внезапно стало прозрачным, как вода, потекло вниз, показывая комнату за ним, похожую на самый обычный довоенный школьный класс. «Солнечный свет, здесь? В январе, вечером?» — поразился Ефим. Свет лился из окна на истертый паркет. А посередине комнаты, на одиноком стуле стояла труба. Его медный корнет, самый настоящий, натертый до золотого блеска, тот самый, который он, уходя на войну, оставил дома в Витебске. Ефим узнал каждую царапинку. Он улыбнулся и шагнул вперед. Взгляд бойца намертво прилип к инструменту. Никого вокруг. Только корнет, солнце и тишина — не мертвая тишина института, а такая, которая бывает перед тем, когда пальцы корнетиста нажимают на первый клапан. Тишина долгожданного мира, где нет ни смерти, ни страха, ничего плохого.

— Я только разок сыграю, — шепотом сказал Ефим, и его голос прозвучал как у ребенка. — Одну секундочку…

Он сделал еще один шаг сквозь стену, которая приняла его, как вода принимает тело. Граница колыхнулась рябью и снова застыла. Ефим подошел к стулу, погладил медное тело корнета, взял его в руки. Снаружи Нефедов увидел все это, как через толстое, слегка искажающее стекло. Ефим прижал мундштук к губам, набрал в грудь воздуха. Пальцы побежали по клапанам. Никакого звука не было слышно, но по лицу парня потекли слезы. Он играл и улыбался.

— Ефим! — закричала Анна, которая вдруг появилась из-за поворота, будто ее и не уводило никуда. Она бросилась к стене, и картинка тут же начала меняться. Солнечный свет превратился в холодное сияние электрических ламп. Стены комнаты поплыли, вытягиваясь, сливаясь с потолком. Корнет в руках бойца изогнулся, становясь чем-то другим, непонятным, похожим на какую-то сложную головоломку из полированных металлических прутьев. Медь под пальцами поплыла, инструмент на глазах превращался в нечто чужеродное — пространственную решетку, ловушку для разума. Но Ефим этого уже не замечал. Его пальцы все так же бегали по холодному металлу, по лицу текли слезы счастья. Он играл свою вечную мелодию, текущую в никуда, стоя уже не в комнате, а в нише сложной конфигурации, зависшей посреди пустоты. Корнетист стал живым элементом узора, фракталом забвения и ложного утешения. Его индивидуальность, его память, чувства и мысли — все было стерто, заменено одной иллюзией, навсегда встроенной в систему.

— Ефим! — Анна еще раз отчаянно крикнула, но стена уже снова стала непроницаемой и холодной. Нефедов молча стиснул плечо девушки, с силой оттаскивая ее назад.

— Все. Нету его, — в его голосе не было злости, одна только усталость. — Надо идти, время у нас кончается, пока мы тут стоим.

Старшина развернулся и, больше не оглядываясь, двинулся вперед, туда, где исчез Паганель. Сетка, тихо всхлипывая, пошла за ним. Нефедов обернулся, глядя на невидимую еще секунду назад стену. «Высек скалы из эфира», — повторил он про себя, вытирая пот со лба.

— Связь! — вдруг спохватился он, глядя на рацию за спиной Анны. — Дай-ка сюда.

Девушка, все еще трясущаяся после пережитого шока, молча протянула наушники. Нефедов прижал их к уху. В эфире не было ничего, кроме ровного, тошнотворного гула — пульсации той самой тишины, что давила на них со всех сторон. Ни обрывков переговоров, ни писка морзянки. Только мертвый, ровный шум.

— Беляев! — рявкнул он в микрофон. — Сержант, отвечай! Прием!

В наушниках — ни щелчка, ни хрипа. Тот же белый, ватный гул.

— Глушат нас, похоже, — с досадой констатировал Нефедов, возвращая наушники. — Или, что вернее, само здание ничего не пропускает. Ладно. Значит, рассчитываем только на себя. Пошли.

Бывший студент-этнограф Алексей Немчинов очнулся в библиотеке. Он лежал в центре огромного читального зала. Но это был не просто зал с книгами — Алексея окружал бесконечный, уходящий вверх, в непроглядную тьму, колодец из темного дерева и кожаных переплетов. Шкафы и полки, набитые книгами, поднимались бесконечной спиралью, теряясь где-то в вышине. Воздух пропах бумажной пылью, типографской краской и старыми чернилами.

Паганель осторожно подошел к ближайшему шкафу, освещенному лампами, похожими на газово-калильные. Пригляделся и удивленно хмыкнул. Все книги были одного размера, в одинаковых темно-коричневых кожаных переплетах. На каждом корешке был оттиснут аккуратный штамп «ОДОБРЕНО».

Он вытащил наугад одну из книг. Прочитал название вслух.

— «Трактат о безупречности прямого угла».

Поставил на место, достал другую:

— «Дисциплина как высшая форма свободы».

Третью:

— «Эстетика абсолютной симметрии».

— Я понял, — Алексей покивал своим мыслям. — Здесь знание не инструмент познания. Это застывшая