Фантастика 2026-158 - Максим Арх

Анна вздрогнула и переглянулась с Паганелем.

— На уколы? — переспросила девушка с недоумением и тревогой. — Какие, зачем?

Катя пожала худенькими плечами, будто речь шла о чем-то обыденном.

— Доктор говорил, чтобы я спала и не мешала. Меня будили, кололи, и я опять засыпала. А один раз я не заснула сразу, притворилась. Лежала тихо-тихо, а сама смотрела сквозь ресницы. Санитар повел другого мальчика, а я потихоньку поползла за ними. А потом пряталась в тенях, и нашла ту лестницу. Там темно и страшно, но доктор про нее не знает, — снова повторила она, в ее голосе послышалась детская гордость. — Я потом еще раз туда лазила, когда меня опять кололи.

Нефедов слушал молча, и на его обветренном лице не дрогнул ни один мускул: только сильнее заходили желваки на скулах. Он коротко кивнул:

— Тогда веди, — сказал старшина.

Дорогу к актовому залу они нашли почти сразу, хотя старшина до последнего сомневался, прикидывая, сказала ли девчонка правду, и знает ли сама, куда надо идти. Оказалось — знает. Узкая железная лестница, о которой говорила Катя, петляла в толще стен, минуя вестибюли, аудитории и коридоры, полные изощренных ловушек. Этой лестницы вообще не должно было существовать, потому что не могло быть у советского института таких стен, толщиной как в средневековом замке. Но привычная логика здесь не работала. Вот она, лестница, позванивает под каблуками, вполне себе ощутимая и материальная. Воздух здесь был спертым, но не таким мертво-стерильным, как в других помещениях. Пахло пылью и, почему-то, машинным маслом.

В конце концов, они вышли к массивным двустворчатым дверям из темного дерева с бронзовыми ручками в виде сплетенных колосьев, перевитых лентами с серпом и молотом.

— Это главный вход? — шепотом спросил Нефедов. Катя быстро закивала головой. Старшина жестом приказал всем замереть и приложил ухо к двери. Впрочем, он мог бы этого не делать — Степан и так чувствовал, как оттуда доносится тот самый монотонный, сливающийся воедино шепот: «порядок… число… форма… покой…», еще что-то непонятное. И числа, числа, числа — гул десятков голосов, звучащих как один. От этой непрекращающейся вибрации ныли зубы и зудели кости во всем теле.

— Значит, так, — прошептал Нефедов, обращаясь к своим. — Сетка, заходишь последней. Как только начнется, ты делаешь то, что умеешь лучше всего, — создашь шум. Чем больше помех, тем лучше. Поняла?

Анна кивнула, снимая с плеч рацию.

— Паганель, ты идешь за мной. Твоя задача — не воевать, потому что боец из тебя, уж извини…

— Что мне делать, товарищ старшина? — коротко спросил Алексей.

— Звать этих детей. Правильно звать, как ты это говорил — вести к жизни. Выдернешь их из транса — считай, половина дела сделана.

— Как звать? — пробормотал бывший студент. –Я же никого из них по именам не знаю. Ну, кроме этого… Яши.

— Их имена тебе и не нужны, — отозвался Нефедов, — ты знаешь другие.

На лице Паганеля проступило понимание. Он медленно кивнул и тут же спросил снова:

— А вы, товарищ старшина?

— А мне с профессором побалакать надо будет, — усмехнулся Нефедов, сжимая оберег. — По-свойски, про архитектурные нюансы.

Он отступил на шаг, что-то прошептал, и, вроде бы несильно, даже нежно, обеими руками толкнул створки двери. Древесина пошла рябью, по ней, как по мыльной пленке, побежали радужные разводы. Где-то внутри послышался хруст, потом со звоном вылетел невидимый засов. Створки с грохотом распахнулись.

Воочию актовый зал оказался еще больше, чем в видении старшины. Своими размерами он поражал воображение. Весь зал занимал тот самый хитроумный узор, который был в видении Нефедова, — но, как оказалось, видел старшина не совсем точно. Узор был выложен из какого-то фосфоресцирующего материала, мерцающего холодным, зеленовато-белым светом. Всматриваясь с верхнего ряда, командир Особого взвода узнал законченное Древо Сефирот, странно искаженное, будто существующее еще в нескольких измерениях, помимо привычных человеческому восприятию.

Проекция системы Вейса на физический мир дрожала и переливалась зыбким маревом.

И на каждом узле этой схемы, на месте каждой Сефиры, стоял или сидел ребенок. Все дети были неподвижны, как статуи, их глаза закрыты. Из их полуоткрытых ртов исходил тот самый монотонный, сливающийся в странную мелодию шепот. Живые свечи поддерживали это свечение, и Нефедов понял, что его недавнее видение снова оказалось неверным: а может быть, оно намеренно искажало реальность, чтобы сбить его с толку. Детей было совсем немного.

Но в одном ошибки не было. На сцене, в кресле-троне сидел профессор Отто Вейс. Тощий, как огородное пугало, с висящим на острых плечах полухалатом-полуфренчем, он казался невозмутимым, его лицо было обращено к залу. Рядом, как и в видении, стоял мальчик-проводник, пустой горящий взгляд которого был направлен в пространство над головами детей. Яша. Белесые волосы, большие уши, тонкая фигура. Он не шевелился.

Вейс даже не взглянул на вошедших. Он наблюдал за своей системой, будто дирижер, контролирующий идеально созданную, беззвучную симфонию. Голос прозвучал у них в головах, минуя уши. Голос был четким, вежливым, лишенным эмоций, напоминая стук метронома.

«Добро пожаловать в мой храм науки. Я не занимаюсь здесь бессмысленной вивисекцией или убийствами. Я возвожу несовершенные формы к совершенству. Я показал им путь восхождения — от примитивных тварных страданий Малхут, от хаоса, боли и бессмыслицы вашего мира, к вечному покою и равновесию Кетер. Я — их проводник. Вы тоже можете присоединиться. Меня искренне восхищает ваша воля и сила. Они могли бы занять достойное место в структуре».

Глава 6

Нефедов шагнул вперед, на самый край светящейся фигуры. Отпечаток рифленой подошвы разрушил идеальную линию грубым, живым следом, и в шепоте появилась диссонирующая тревожная нота, нарушающая гармонию.

— Выражаясь вашим же языком, герр Вайс, — растянув губы в ухмылке, отозвался старшина по-немецки, — мы, скорее, неучтенный изъян во всей конструкции. Или, я бы даже сказал, рубильник, который все это выключит. Schalten.

Его хриплый, простуженный голос, совсем негромкий, тем не менее оказался сильнее монотонного шепота. На краткое мгновение речитатив оборвался, взвизгнув, будто шестерни единого механизма вдруг утратили сцепление. В это время Паганель, дрожа от болезненного возбуждения, натянувшего все его мышцы струнами, вышел вперед. Его глаза горели от любопытства, полностью убившего страх. Он вглядывался в контуры сияющей фигуры, изучая расположение детей, и беззвучно шевелил губами, будто сверяя увиденное с картой в своей памяти.

— Древо не должно выглядеть так! —