Фантастика 2026-158 - Максим Арх

сыростью, прелой прошлогодней листвой. Пасмурный свет падал на торчащие в разные стороны ветви. Потом в отдалении что-то шевельнулось, и старшина мгновенно присел, выдергивая из кобуры пистолет и укладывая его на сгиб локтя. Срез ствола выцелил маленькую фигурку. В дальнем углу, возле грязного треснувшего стекла, сидела на корточках девочка лет девяти. Ее обрезанные как попало темные волосы были всклокочены, серая униформа висела мешком на тощем теле. Но Нефедов отметил, что, в отличие от тех, других детей, лицо девочки было живым — испуганным, потерянным, но живым. Она что-то рисовала пальцем на заиндевевшем стекле, как это делают, наверно, все дети в мире. За пальцем оставались влажные линии — хаотичные, дрожащие спирали, съезжающие в сторону кляксы, простые точки. Никакой бездушной симметрии, детские каляки-маляки. Неужели?..

Степан Нефедов медленно, стараясь не напугать, подошел к девочке. Без особого удивления (исчезающее присутствие Четвертого еще сказывалось) отметил, что прямо за ним, появившись из разных дверей, будто вынырнули Паганель и Сетка. Бледные, еле стоящие на ногах, но живые, и это было самое главное. Бывший студент все еще очумело тряс головой, будто пытаясь вытряхнуть из ушей вату библиотечной тишины. Анна, морщась от боли, разглядывала окровавленные пальцы с обломанными ногтями — следы пребывания в зале с ткацкими станками. «Молодцы, справились», — коротко подумал старшина, и тут же выбросил все это из головы: было дело поважнее.

Девочка вздрогнула, услышав шаги, и прижалась спиной к стеклу. Она посмотрела на Нефедова широко открытыми, темными глазами, полными страха. Потом ее взгляд скользнул вниз, к его левой ладони, перетянутой грязным бинтом — напоролся на осколок стекла. Страх в глазах ребенка сменился чем-то другим — состраданием? любопытством? Девочка очень медленно, точно во сне, протянула тонкую руку и кончиками пальцев коснулась бинта.

Боль вспыхнула в мозгу Нефедова ослепительно белым, жгучим светом, прошла по позвоночнику чистым электрическим разрядом. Он заорал, выгибаясь дугой, упал на колени, но тут же, рефлекторным движением, прикусил костяной оберег и резким жестом остановил кинувшихся было к нему Анну и Алексея. Боль проходила сквозь тело, но это была не его боль. Это была боль места, агония десятков душ, против воли вплетенных в него. И сквозь эту боль хлынуло видение. Проморгавшись от слез, застилающих глаза, старшина увидел себя стоящим в центре гигантского актового зала, амфитеатром спускающегося вниз, к сцене с задником, затянутым алой тканью. Часть кресел в зале образовывала огромный, сияющий тусклым, фосфоресцирующим светом узор, законченную и совершенную мандалу, похожую на те, которые Нефедов видел в дальних монастырях Тибета, на запыленных шелковых тхангках. На каждом витке мандалы, в ее узловых точках, сидя в креслах замерли дети, пылая внутренним огнем как живые свечи. А точно посередине сцены, в кресле, напоминающем одновременно профессорскую кафедру и трон с высокой спинкой, сидел человек. Одет он был во что-то среднее между докторским халатом и полувоенным френчем с накладными карманами, темно-серого цвета, и в такие же брюки с идеально проутюженными стрелками. Морщинистое, но при этом странным образом лишенное возраста лицо человека было худым и аскетичным, без отпечатка жестокости или фанатизма — только холодный, ко всему безразличный интеллект. Профессор Отто Вейс, тот самый немецкий педагог. Архитектор.

Рядом с ним, положив профессору на плечо бледную, почти прозрачную руку, стоял мальчик лет двенадцати, широко распахнув бессмысленные, сияющие глаза, похожие на два фонаря, через которые воля Вейса текла в систему. Лже-бог, занявший место Кетер — Короны, первоначальной воли, источника всего.

Видение исчезло так же резко, как появилось. Нефедов, чувствуя, как к горлу подступает горькая желчь, уперся ладонями в пол, согнулся, касаясь лбом холодной кафельной плитки и пытаясь унять мучительную тошноту. Справился, разогнулся, задавив в себе стон, едва не потеряв равновесие. Девочка отдернула руку, но смотрела на него теперь без страха, с пониманием. Она увидела то же самое.

— Катя, — прошептала она, ткнув пальцем в свою грудь. — Я Катя.

— Актовый зал, — выдохнул Нефедов, обращаясь к своим спутникам. — Он там, Вейс этот. Развалился, гад, на троне, царя-батюшку изображает. И детей полно кругом.

Паганель, все еще бледный, но уже собранный, кивнул, что-то лихорадочно обдумывая.

— Значит, Кетер. Актовый зал… в центре здания, самое подходящее место, логично. Катя, верно? — он присел перед девочкой на корточки. — Знаешь, где это?

Девочка кивнула и молча показала рукой куда-то вглубь коридора, откуда они пришли.

— Там будет лестница, которую вы не заметили, когда сюда добрались, — сказала она тихо. — Никто не замечает, она… ну это… как будто наизнанку вывернутая, с главного входа не видно. Но туда нельзя. Там Яша с доктором. Доктор его держит.

— Яша — это кто? — спросила Анна.

— Мой друг, — в голосе Кати послышались слезы, она всхлипнула и ожесточенно вытерла, размазывая по щекам маленьким грязным кулачком. — Он хороший, не такой, как другие. Он все помнит.

— Помнит что? — мягко уточнил Паганель.

— Все помнит. Но доктор заставляет его забывать. Держит при себе и все время заставляет считать. Потому что Яша считает очень быстро, он любое число может сосчитать, пока я только моргнуть успеваю. Доктор его не отпускает, а Яша не хочет, но не может не считать. Потому что по-другому ему очень больно!

Нефедов и Алексей переглянулись.

— Живой арифмометр, — по-прежнему тихо пояснил бывший студент, — счетная машина, которая куда лучше железной, так получается. Идеальный инструмент для поддержания искусственного равновесия. Как это на самом деле работает, не могу предполагать, но, если Вейс использует его… ну, как проводника, что ли, между своей волей и Древом, то без мальчика вся система может стать уязвимой.

— Накроется медным тазом, ясно. Значит, нам нужен не только Вейс, — мгновенно подвел итог Нефедов. — Нам нужен этот Яша.

Он поглядел на Катю и несколько секунд колебался, о чем-то размышляя. Потом добавил:

— Живым нужен.

Катя вдруг схватила Нефедова за рукав куртки. В ее глазах загорелась отчаянная надежда и мольба.

— Вы же его спасете, да? Вы заберете его отсюда? Он мой друг! Понимаете? Он единственный, кто здесь со мной разговаривал. По-настоящему, по живому!

— Постараемся, — помолчав, твердо сказал Нефедов, глядя ей в глаза. — Если ты нам поможешь. Ты знаешь, как туда пройти, если не по этой… лестнице шиворот-навыворот?

Катя задумалась, нахмурив тонкие брови.

— Да… Есть один ход. Там лестница узкая такая, железная. Доктор про нее не знает. Я подглядела, когда меня