Фантастика 2026-158 - Максим Арх

Немчинов пошел вдоль шкафов, ведя пальцем, быстро почерневшим от пыли, по книжным корешкам. На массивных постаментах между книжными шкафами были расставлены чучела больших сов. Их лицевые диски были неестественно вытянуты, гротескно пародируя черты человеческих лиц — старых, строгих, с холодным интеллектом в равнодушных глазах преподавателей. Совы представляли собой Хохму — Мудрость, лишенную света озарения, бесплодную, препарированную, признающую одно лишь собственное, законсервированное совершенство.

Вдруг одна из сов медленно повернула голову и уставилась на молодого человека пустыми глазами. Немчинов отшатнулся, чувствуя, как его собственная жажда знаний, его любопытство начинает цепенеть в этой атмосфере.

— Черта с два. Это не знание, — прошептал он, пытаясь удержать себя. — Это просто какой-то склеп.

Но голос его прозвучал тихо и неубедительно, тут же канув в ватную тишину. Совы смотрели на него. Ждали.

Глава 4

Когда Анна моргнула, все вокруг снова изменилось. Теперь впереди не было спины старшины, осторожно пробирающегося по коридору.

— Командир! — запаниковав, позвала она. — Товарищ старшина, вы где?!

Ничего. Только где-то впереди что-то мерно щелкало. Заставив себя глубоко вдохнуть несколько раз и немного успокоиться, Сетка пошла на этот звук. Через минуту перед ней распахнулись очередные двери. Это был еще один зал, в котором, наверно, без труда могла бы разместиться танковая дивизия. Анна вошла и оглянулась, с изумлением понимая, что попала в какую-то ткацкую мастерскую, где ряды одинаковых хромированных станков, уходящие вдаль, мерно стучали, создавая бесконечное полотно, гобелен невероятных размеров. Ткань была ослепительно белой, а узор на ней — безупречным, невообразимо сложным, идеально симметричным, гипнотическим. Это была красота высшей математики, совершенство машины, достигшей апогея своей функциональности. Красота без цели, без души, без малейшего изъяна. Будь здесь Паганель, он сказал бы, что видит перед собой Тиферет — абсолютную Красоту, превращенную в изощренную ловушку для всякого, кто войдет.

Анна застыла у входа, завороженная, с широко раскрытыми глазами, в которых плясали нити ткацких станков. Ее сознание, всегда и во всем искавшее ритм, гармонию и связь, начало тонуть в этом совершенстве. Здесь и сейчас она воочию видела, как идеально каждый уток, каждая нить были вписаны в общий замысел. Это был рай для той части ее мозга, что любила порядок.

И ад — для всего остального.

Сетка почувствовала, как ее собственная воля растворяется, ее личность начинает стираться, заменяясь чистой, бесстрастной функцией наблюдения за совершенным узором. Это было мучительно, и… притягательно.

— Нет. Нет! Неправильно, — прошептала она, в кровь кусая губы, которые едва слушались. — Это не гармония. Это смерть!

С огромным трудом, хрипя и задыхаясь, девушка оторвала взгляд от гобелена и упала на колени, давясь сухой рвотой, цепляясь ногтями за каменный пол, чтобы не смотреть больше на эту чудовищную, манящую красоту. Зажмурившись, она поползла обратно к двери.

Степан Нефедов шел вперед один. Его сознание словно бы разделилось на несколько частей. Одна из них ревела от ярости как зверь, тряся прутья клетки, в которую была заключена. Вторая — твердила, что надо бежать, бежать без промедления, не оборачиваясь, наплевать на все приказы и задания. Третья изнывала от жалости к погибшим и пропавшим бойцам.

Но была еще и четвертая часть. Которая держала все остальные в кулаке, не позволяя им выйти из-под контроля. Эта часть сознания не знала, что такое эмоции, она лишь испытывала недовольство из-за того, что члены его отряда, полезные инструменты и ценный ресурс, так глупо позволили увести себя с главного пути. Члены отряда были собственностью его, Нефедова, которую только он был волен поощрять или наказывать, списывать со счетов или посылать на смерть. Никто во всем мире больше не имел права этого делать, это была только его ответственность и обязанность.

Эта часть сознания старшины Нефедова, которую сам он мысленно называл Четвертым — не оперировала такими понятиями как «мораль», «совесть» или «любовь», отбрасывала страх, как совершенно непонятную вещь, не испытывала чувства вины или страха перед наказанием. Скупая на проявления чувств, она в то же время была совершенно неуязвимой для всех ухищрений профессора Вайса — по одной простой причине. Четвертый не имел ни крупицы души. Если, конечно, считать, что душа и вправду существует. Сам Степан Нефедов верил, что так оно и есть. Четвертому не было до этого никакого дела. Он просто искал ритм, досадливо отбрасывая в сторону все мешающее идти. И когда нашел, то начал двигаться, как идут поперек течения горной реки: не борясь с каждой волной, а расчетливо соразмеряя силы и тщательно выстраивая точку опоры. Коридор Института тянулся бесконечной лентой, и Нефедов ловил себя на том, что краем сознания он словно бы прикидывает, как оптимальнее пройти этот путь: где пригнуться, где перекатиться, какую стену использовать для прикрытия. Это было привычно, автоматически, делалось помимо воли. Где-то там, внутри, Четвертый уже просчитал траектории, прикинул секторы обстрела, оценил несуществующие угрозы.

Степан вспомнил, как впервые ощутил это расщепление. Было это еще в начале войны, когда он с несколькими бойцами попал в засаду. Тогда в голове у Степана что-то будто щелкнуло, и мир разделился на две картинки. Одна — где он, Нефедов, чувствует страх смерти, слышит крики раненых и пульсирующую в висках кровь. А вторая — четкая схема: кочки, валуны, трассы пуль, расстояние до ближайшего укрытия. Тогда Нефедов будто услышал в голове бесстрастный голос своего наставника, который вмиг погасил все эмоции. Степан просто перекатился, полоснул очередью по вспышкам чужих выстрелов, снова перекатился, рванув за собой уцелевшего бойца. Потом, уже в расположении, его трясло так, что зубы лязгали, но он вывел того парня: потому что Четвертый, которому не было дела до страха, просто проложил маршрут.

Долгое время Нефедов не умел этим управлять. Четвертый включался сам, когда дело становилось совсем дрянь, и так же сам уходил в тень, когда опасность отступала. А потом, в сорок третьем, была заброска Особого взвода в леса под Ровно, в партизанский отряд «Победители», которым командовал полковник Медведев. Там Степан и познакомился с человеком, который научил его понимать этого внутреннего зверя.

Они сидели в прокуренной землянке, слушая, как за приоткрытой дверью стучат по земле крупные капли весеннего дождя. Николай Кузнецов, которого все в отряде звали Грачевым или «Колонистом», выглядел усталым до крайности. Под глазами залегли глубокие тени, руки, лежавшие