Фантастика 2026-158 - Максим Арх

— Так точно, — вразнобой, но без промедления отозвались бойцы.

Нефедов чуть помедлил.

— Пошли.

Панцирники переглянулись. Старшина на эти их переглядки никакого внимания не обратил. Да и сами они переглядывались, впрочем, больше для порядка. Потому как за то недолгое время, которое им пришлось повоевать под командованием старшины, привыкли: у Нефедова каждый странный приказ имел привычку оборачиваться лишней парой сохраненных жизней. Широкоплечий сержант Беляев коротко сплюнул сквозь зубы в снег и поправил на груди автомат. Рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу, стоял круглолицый боец со смешливыми глазами. «Ефим, кажется», — припомнил старшина. Боец то и дело беззвучно шевелил губами, будто напевал про себя какую-то мелодию.

— Ты чего, Ефим, на ночь глядя молитву читаешь? — негромко поинтересовался Беляев.

— Ага, «Интернационал», — улыбнулся Ефим и подмигнул. Но сержант показал ему здоровенный кулачище, и парень тут же замолчал.

— Молитву, — хмыкнул третий панцирник, коренастый и угрюмый мужик, чуть ли не до самых бровей заросший густой щетиной. — Ты из пулемета по этой нечисти гаркни, она и разбежится. А вы всё умничаете, всё хитрости какие-то ищете.

— А ты, Егорыч, помалкивай, — осадил его Беляев. — Командир сказал — значит, есть резон. У него на такие дела нюх, как у ищейки. Помнишь, когда он нас в болото завел, и мы думали — все, крышка, под снегом окна трясинные, поминай как звали…? А вместо этого в чистом поле у немцев во фланг зашли, без единого выстрела. Так что еще раз говорю, помалкивай.

Когда прозвучал приказ выступать, Беляев мгновенно забыл про разговоры, весь превратившись во внимание. Ефим, в последний раз беззвучно шевельнув губами, приладил поудобнее автомат. Егорыч только крякнул, поправил на груди тяжелую кирасу. Группа следом за командиром двинулась в морозную стынь, навстречу институту, который ждал в звенящей, неестественной тишине.

Снег похрустывал под сапогами бойцов и старшины. И с каждым шагом этот хруст становился все резче, острее, будто под ногами ломалось битое стекло. Люди приближались к Институту, и приближение их меняло город вокруг. Не так, как он менялся при артобстреле или бомбардировке — ничего не рушилось, не горело, выбрасывая к небу языки чадного пламени, кругом не кричали люди. Нет, мир просто замирал, словно погружаясь в вязкий прозрачный кисель. Снег, густыми хлопьями вдруг поваливший с белесого неба, в один момент просто перестал кружиться как попало. Снежинки, словно по команде, выстраивались в идеальные геометрические фигуры и спирали, которые ложились на землю не обыкновенным белым покровом, а сложным, неестественно красивым узором. Все отдаленные звуки — отголоски городского боя, автоматные очереди, приглушенный грохот танковых орудий, одиночные выстрелы — стали гаснуть, словно их заворачивали в невидимую вату.

Тишина наступала. И здесь она была не простым отсутствием звука. Это была живая, недобрая сила, подавляющая и смертельно опасная.

— Эта чертова метель и в эфире тоже! — еле слышно пробормотала Анна, с гримасой отвращения срывая наушники и беспомощно озираясь по сторонам. — Не могу…

— Разговорчики. Приказ слышала? Держи эфир, не воронь, смотри в оба, — буркнул Нефедов. Его взгляд скользил по идеальным снежным узорам с растущим напряжением. Семенова поморщилась, но снова надела наушники и закрыла глаза, вздрагивая от одной ей слышных звуков.

Глава 2

Нефедов долго молча смотрел на черный силуэт «Созидания». Потом, не оборачиваясь, заговорил голосом, лишенным обычной скучной прямоты.

— Слушайте сюда. Там, за этими дверями, нас ждет не взвод эсэсманов и не фугас на растяжке. Хотя, конечно, и этот вариант я бы не исключал. Но там — иное. Паганель, ты прав. Есть такое зло, которое простая пуля не берет. Оно мыслит иными категориями.

Немчинов и Семенова переглянулись. Нефедов редко говорил о таком.

— Обычный человек, — продолжил старшина, выковыривая из коробки «Казбека» предпоследнюю папиросу, — там сломается. Не спрашивайте, откуда я знаю, но внутри другая геометрия, вот такая вот ерунда. Можно сойти с ума, просто посмотрев на угол, который не должен быть таким. Или на тень, которая ложится не туда.

Степан закурил, затянулся, выпустил струйку дыма, которую ветер тут же разорвал.

— Была у нас в деревне бабка одна, из поморов. Делала свои обереги, особые, таких никто не знал. Деревянные птицы, чтобы над люльками вешать, да на дуге у лошади. Бабка говорила: «Защищают они не тело, а суть твою. Чтобы ветер навий внутренний огонь не задул». Обереги оберегами, но у вас такого нет, хоть кое-что я вам на шее и приказал носить, не снимая. Зато есть свое. — Он посмотрел на Немчинова. — У тебя — знания. Цепляйся за них, все, что видишь, тут же называй, раскладывай по полочкам. Это твой оберег. Сетка, теперь ты, — Он повернулся к радистке. — Ты везде ищешь ритм и узор. Вот и хорошо. Ищи любой сбой, любую неправильность, которая никуда не вписывается. Это твой якорь. Цепляйтесь за свое, за самое живое, даже если это больно. Это единственное, что нас там не сотрет. Понятно?

Они молча кивнули. В его словах была многократно выверенная расчетливость солдата, готовящегося к штурму. А еще за этой расчетливостью сквозило знание чего-то древнего и страшного.

— Тогда пошли, — отшвырнул старшина окурок.

Они подобрались к главному входу. Здесь, на крыльце, под массивным порталом с потускневшими металлическими буквами, Нефедов увидел первое явное доказательство того, что Паганель, похоже, не бредил. Двое разведчиков, отправленных накануне, стояли по пояс в свежем, сияющем снежными спиралями, сугробе. На телах, превращенных в ледяные статуи, не было ни одной раны. Один застыл в шаге, правая нога выставлена вперед, руки вскинули автомат, приклад упирается в плечо. Другой боец стоял, поднеся ладонь козырьком к глазам, будто прикрываясь от какой-то яркой вспышки. У этого — левая нога впереди, составляя жуткую зеркальную симметрию своему товарищу. Лица разведчиков, покрытые инеем, смотрели вперед с пустым, стеклянным спокойствием. Ни страха, ни боли, глаза открыты и глядят прямо на здание, таращатся мертвым белым взглядом. От них по снегу расходились концентрические круги идеального узора, делая обе фигуры центром выверенной ледяной гармонии.

Старшина всмотрелся пристальнее, он начал улавливать что-то знакомое в переплетениях снежных линий.

— Паганель, ко мне, — сказал он в полный голос. Таиться было незачем, слова и так прозвучали не громче шепота, задушенные нависающей тишиной.

Немчинов, бледный, но с виду спокойный, подобрался ближе.