Фантастика 2026-158 - Максим Арх

Враги сошлись: Нефедов – с одним ножом в руке. «Доктор» – с древними, могущественными заклятиями на тонких губах, сочащихся гноем и кровью. Он делал рваные, на первый взгляд бессмысленные движения руками, – и воздух перед ним густел, становясь твердым, как броневое стекло. Пули Хабирова со звоном рикошетили от этого невидимого барьера.

Нефедов чувствовал, как на его разум давит чужая, мощная воля, пытаясь сломать, парализовать, подчинить. В голове, будто кадры рвущейся, плавящейся кинопленки, вспыхивали жуткие видения Волоколамска: рассыпающиеся в пепел лица его ребят, кровавая пена на губах, черный смерч над воющим городом, отвратительный хруст ломающихся костей… Но оберег, в последний момент использованный старшиной, делал эти видения нечеткими, не давая им выжечь разум. Степан зарычал от ненависти, сжимая в левой руке свой последний резерв – небольшой, выкованный из метеоритного железа силуэт ворона, расправившего крылья. Последний подарок уральского шамана.

– Хрен тебе, сука! – проревел он и, пожертвовав оберегом, изо всех сил швырнул его в «Доктора».

Кусок металла, коснувшись невидимого барьера, вспыхнул ослепительно-белым, чистым светом, и вспышка эта на долю секунды приняла вид огромных крыльев, накрывших весь грот. Раздался звук, будто со звоном осыпалась гигантская витрина. Защита врага рухнула – всего лишь на краткое мгновение, но этого оказалось достаточно.

Нефедов сделал один длинный, стремительный выпад, вытянувшись в броске, словно средневековый фехтовальщик. Стальной клинок вошел под ребра «Доктора» точно и безжалостно. Окровавленный рот, полный игольчатых зубов, каких у человека быть не может, открылся в беззвучном, немом крике. Выпученные глаза, полные самого неподдельного удивления, уставились на Степана.

– Не может… быть… – просипел немец, захлебываясь собственной кровью.

– Может, – коротко и жестко сказал Нефедов, проворачивая нож в ране. Клинок, которым можно было вскрыть броневую плиту, заскрежетал и обломился у самой рукоятки. Но умирающий «Доктор» успел выкрикнуть последнее, хриплое слово, обращенное к каменному исполину наверху:

– Zerstöre! Уничтожь!

И рухнул замертво.

Оживший сфинкс наверху, лишившись управления своего хозяина, не остановился. Слепая, всесокрушающая ярость, заключенная в нем на тысячи лет, наконец-то вырвалась на свободу. Он, еще больше увеличившись в размерах, принялся методично, неотвратимо крушить все вокруг, двигаясь тяжелыми шагами вдоль набережной, прямо к зданию, где располагался один из штабов.

Пули и даже брошенные гранаты были против него бессильны, отскакивая от древнего камня, оставляя на нем лишь крошечные выщербины. А сфинкс убивал, давил и крушил.

Нефедов, выбравшись из пролома, увидел это жуткое зрелище – получившее призрак жизни чудовище, рушащее город, который Степан мечтал увидеть во всей красе. Город, который и без того выдержал немыслимое количество страданий. В душе командира Особого взвода холодная злость достигла своего предела. И тогда он рванулся обратно, лихорадочно вспоминая все, что успел прочитать в архиве Семенова. «Каменное сердце», тот самый артефакт, который «Доктор» использовал для управления и привязки. Он должен быть рядом! На алтаре!

Когда он ввалился обратно в грот, бой там уже стихал. Черенков и оставшиеся в живых оперативники добивали последних вяло шевелящихся бандитов. На алтаре, среди застывшей крови, потеков свечного воска и сложных символов, лежал черный, отполированный до зеркального блеска камень, размером с крупное куриное яйцо. Он пульсировал ровным, зловещим темным светом.

Нефедов без раздумий схватил его.

Невыносимая, жгучая боль разрядом прошла по руке, словно старшина прикоснулся к источнику электричества. Темная, древняя, чуждая энергия хлынула в него, пытаясь сжечь изнутри, выжечь душу, сломить волю. Он закричал от боли, но еще крепче сжал камень, собирая в кулак всю ярость и всю, еще не осознанную до конца любовь к этому выжившему городу, который он только начал узнавать.

Командир Особого взвода сейчас помнил только приказы. И тогда он, вложив в этот крик всю свою сущность и жизнь, совсем незначительную в масштабах Ленинграда, прокричал тому, что бушевало наверху:

– СТОЙ! ЗАМРИ! ПРИКАЗЫВАЮ!

Каменный исполин замер, вскинув для очередного удара мощную лапу с алмазно сверкающими саблями вытянувшихся когтей. Его зеленые, полыхающие глаза безжизненно померкли. Потом монолитное тело, уменьшаясь в размерах, опустилось на лапы и приняло позу, привычную всем ленинградцам. Бесстрастно глядящий вдаль сфинкс замер посредине развороченного асфальта и камней, превратившись в самую обычную статую. Камень в руке Нефедова треснул и рассыпался в мелкий черный порошок, уже не обжигающий ладонь.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Слышен был только завывающий ветер и треск льда на Неве.

Старшина, выбираясь из пролома, несколько раз поскользнулся, от души выматерился, приложившись коленкой о какой-то обломок. Помотал головой и подошел к сфинксу.

– Не сиделось тебе на месте, черт хвостатый. Натворил беды. Сейчас запрут тебя в подвалы, от скуки там мхом покроешься…

Он задумчиво почесал сфинкса за каменным человеческим ухом и потрепал по холке. Тот, как и полагается неодушевленной статуе аристократических кровей, на это никак не отреагировал, продолжая надменно глядеть вперед.

Рядом, на развороченной брусчатке, лежало тело моряка, которое кто-то уже успел накрыть бушлатом. Из-под грубого сукна торчала рука в тельняшке, сжимавшая обломок винтовочного приклада. Нефедову вдруг стало стыдно за свой снисходительный тон. Он подошел, поправил бушлат, чтобы прикрыть руку. Из-под складки ткани выскользнула и покатилась по камням аккуратно свернутая самокрутка.

Старшина поднял ее, помял в пальцах. Положил на бушлат. Не курить же теперь. К статуе, осторожно приглядываясь, сходились моряки-балтийцы с крейсера «Киров» и бойцы-«противовоздушники».

* * *

Утро застало всех на том же месте. Черенков, с перевязанной головой, курил, пустыми глазами глядя на груду камней. Хабиров оживленно рассказывал что-то патрульным, которые недоверчиво крутили головами и похохатывали, слушая, как старлей на ходу сочиняет замысловатую байку.

Степан Нефедов сидел на обломке асфальтового покрытия, вывороченного из уличного полотна, и без всякой спешки разминал очередную папиросу. Тем более, что курить не хотелось, а табак горчил во рту так, будто «казбечина» была заправлена спитым чаем. С Невы, теперь уже окончательно развернувшейся на весенний лад, дул свежий ветер, уносивший прочь гнилой дух подземелья и могильный холод. Но издалека по-прежнему доносилась орудийная канонада. Война упорно цеплялась за Ленинград, напоминала о себе. Она еще не закончилась. И что было самым неприятным, тела «Доктора» рядом с алтарем не оказалось. Куда делся чертов некромант, никто сказать не мог – свидетелей тому не нашлось. Это крепко портило старшине настроение.

Черенков докурил, растер крошечный чинарик сапогом и подошел к Нефедову.

– Непростая выдалась ночка, Степан Матвеич, – вяло сказал начальник отдела