Фантастика 2026-158 - Максим Арх

по борьбе с бандитизмом. – Колдун этот ваш, ритуал. Некроманты. Оживший сфинкс… Рапорт начальству принесу, там пальцем покрутят у виска – спятил, скажут, Черенков. И правильно, кстати, сделают, я бы на их месте еще и втык дал. Поэтому поступим мы с вами так, старшина. Ничего этого не было. Вообще ничего. Понятно?

Нефедов пожал плечами.

– Вам виднее, товарищ майор. А что было-то?

– А была банда. Обычная, но сильная, опасная и хорошо вооруженная. Банду эту мы ликвидировали. Случайный осколок гранаты вызвал детонацию ящиков с взрывчаткой, которую бандиты намеревались использовать для диверсий. Отсюда и такие разрушения. – Черенков посмотрел на Нефедова. В его глазах была тяжелая, усталая признательность. – Вы, старшина, свою работу сделали. Отлично сделали, всем бы так. Дальше мы сами. Ваша война совсем другая, теперь я это понял, даже слишком хорошо. У нас тут своя. Без… – он запнулся, – …без всякой мистики. А что здесь было на самом деле – про это город никогда не узнает.

Он развернулся и пошел, хромая, к своим людям. Сделал несколько шагов, но вдруг остановился. Черенков не обернулся, говоря в пространство перед собой, и его голос, твердый и насмешливый, внезапно треснул, будто майора вычерпали досуха, до самого дна.

– Моя дочка, Катя... В сорок первом, в первую блокадную зиму, она все ангелочков из бумаги складывала. Бабушка ее научила. Дочка мне говорила, что видит их на крышах – мол, ангелы «зажигалки» там тушат. Один раз прибежала, кричит: «Папа, наш белый ангел сегодня на крыше с черным воевал, а у того глаза как зеленые фонари!». Я тогда ее наругал крепко. Сказал, чтобы больше такого не сочиняла. – Он замолчал, и в тишине был слышен только скрип его сжатых кулаков. – Через неделю ее не стало. В группу детей, когда их вели на эвакуацию, снаряд попал. А я сейчас все думаю – может и правда, она тогда видела такое…?

Он наконец поглядел на старшину. Глаза майора на закопченном небритом лице были сухими. Да и не стал бы такой человек слабину давать перед подчиненными – и уж тем более, перед приезжим перекати-полем вроде Нефедова. Но из его зрачков на старшину поглядела другая война – городская, без окопов и линии фронта.

– Получается, что ваши твари подземные, гули эти, демоны, да хоть черти в ступе, старшина, для меня не в новинку. Сам виноват – долго отказывался в них верить, пока мордой с размаха не ткнули сейчас. Так что вы там, когда будете новых убивать, хоть одного за мою Катю прикончите, ладно?

Черенков похромал к подкатившей машине. Еще раз остановился, помедлил, глядя на статую сфинкса. Не глядя по сторонам, словно стыдясь этого своего порыва, майор сунул руку в глубокий карман потертой синей шинели. Пальцы нащупали крошечную, истершуюся от времени, сложенную из листка школьной тетради фигурку ангела. Катя когда-то подарила его ему на день рождения: «Это чтобы тебя берег, папа».

Майор подошел к древнему египетскому зверю, на мгновение задержал ладонь над холодной каменной лапой. Потом аккуратно положил рядом, под камешек, бумажного ангела, повернулся и зашагал к машине, больше не оборачиваясь. Бумажное крылышко в косую линейку трепетало на весеннем ветру.

Глядя вслед майору, Рифат Хабиров подошел к Нефедову и протянул ему булькнувшую флягу.

– Упрямый он. Никогда не признается, что благодарен, – сказал старший лейтенант. – Но что запомнит накрепко, это точно. И я запомню. Спасибо тебе. Про «Доктора» будем помнить, не сомневайся. Ты его крепко приложил, вряд ли он появится еще, но бдительность будем сохранять. А это тебе от ребят, коньячок французский. Бандитам больше не пригодится, не для их поганых пастей такой напиток. А ты, глядишь, хлебнешь, и добром вспомнишь питерский угрозыск.

Нефедов посмотрел на фляжку, на лицо Хабирова, потом опять перевел взгляд уходящую спину Черенкова. Взял тяжелую флягу и кивнул с благодарностью.

– Спасибо, Рифат. Довезу до своих, а там по пять капель примем. За славный город Ленинград и его защитников.

Он попрощался и пошел – туда, где в условленном месте должен был ждать какой-то транспорт, чтобы подбросить старшину в нужном направлении, до следующего грузовика или машины: из одной точки в другую, в третью, и так далее, пока Степан не доберется на север, в Карелию. За спиной Нефедов оставлял Ленинград, в который, конечно, еще нужно будет вернуться после войны: толком-то так ведь ничего и не разглядел.

Ноги сами понесли его по знакомому маршруту, мимо коммуналки Хейфеца. Старшина замедлил шаг, посмотрел на темные окна. Зайти попрощаться? А что сказать? Мусолить пустые слова, мол, «берегите себя»? Так не ему учить ленинградцев, как беречься. Степан пошел дальше, свернул в тот самый двор-колодец. Кровь давно впиталась в землю, ее размыло дождем – только темное пятно напоминало о недавней схватке. А рядом, на кирпичной стене, чья-то рука, похоже, что детская, вывела мелом неумелый, кривоватый, но яростно желтый цветок. Простой одуванчик, символ живучего лета.

Командир Особого взвода остановился и долго смотрел на этот детский рисунок. Потом кивнул своим мыслям и зашагал дальше. Город, пусть медленно, тяжело, но верно – оживал.

Алим Тыналин

Пасынки Института

Глава 1

Слушай, сын, тишину –

эту мертвую зыбь тишины,

где идут отголоски ко дну.

Тишину,

где немеют сердца,

где не смеют

поднять лица.

Федерико Гарсиа Лорка

Январь в этом году выдался не просто холодным. Природа словно взбесилась и мстила людям за войну, за то, что коверкали леса и поля своим железом, вбивая в землю смертоносные осколки. Воздух вливался в легкие, будто ледяной студень, который резал горло изнутри миллионами крошечных граней, заставляя неосторожно вдохнувшего кашлять без остановки.

Этот промороженный воздух окутывал город саваном, заворачивал заиндевевшие улицы в одеяло полной тишины, в которой увязало эхо от взрывов и выстрелов. Разбитые обстрелами дома, распахнув закопченные глазницы окон, глядели на это бесстрастно и равнодушно. Город замер, но не умер. Где-то в подвалах, вздрагивая при каждом звуке, сгрудившись у самодельных печурок, затаились немногие оставшиеся жители, которым было уже все равно, чья там наверху власть. Лишь бы выжить, выдержать еще один день, выгнать из костей этот чертов холод. А там, глядишь, и весна, и стрелять перестанут, можно будет выбраться наружу, чтобы жить дальше.

Таких морозов здесь просто не