Фантастика 2026-158 - Максим Арх

народ, лишь бы потише, лишь бы поспокойней им. Оттарабанил два года – и домой героем, с дембельским альбомом подмышкой. За что прикажут, за то и проголосуют, и большего не жди, только бы не подгадили. Но офицеры! Почему у них такое наплевательское отношение ко всему? Откуда у них, по сути, солдатская психология: все, что угодно, но только бы ни? А этот несносный Брэм 1, в смысле – Первый? Так скривился, словно ему не его собственные обязательства зачитали, а мерзость какую под нос подсунули. Мальчишка! Ничего, теперь он у меня попляшет! Додумался - из армии уйти! Служи, голубчик! Все служат, и ты со всеми. Мы же в одном колодце, нам карабкаться только вверх. Надо уметь ждать, и тогда неизбежно воздастся за долготерпение. По заслугам воздастся. А нет терпения – поплатишься за это.

Легкой высохшей ладонью командир отогнал неприметную тень, опустившуюся на чело его - э, ладно, пусть! Не время сегодня печалиться и раздражаться по пустякам. В конце концов, есть ведь и другие, понимающие, что к чему, и на которых вполне можно положиться. Тот же Устоев, например. Или Безъяличный. Первый до мозга костей человек армейский, крути им, как хочешь – не скрутишь, армия на таких лишь держится. Второй, даром, что молод, хват и прохвост. Тем более, и тесть у него… Как он там его зовет? Тестюга! Именно, что тестюга… Надо с ним порадушней быть. Отец я своим солдатам, или нет?

Он вспомнил, как по-праздничному начинался и проходил этот день. Утром позвонил Шеф. Голос радостный такой, настроение приподнятое. Поздравил, нацелил - все чин-чинарем. Потом - торжественное построение, довели праздничный приказ, объявил благодарности, раздал отпуска, наградил ценными подарками… После – подведение итогов для офицерского состава. Тоже поздравил, нацелил, пожурил кого надо. И все весело, с шутками, что – что, а это он умеет… И опять этот Брэм I, с места бурчал что-то. Вот, и не смотрю на него специально, и стараюсь не слушать, а все равно… Физиономия кислая, хоть сапогом в нее запусти. Или он думает, что мне ничего не известно? Ошибается, наивный мальчик. Одно слово: полу офицер. Хорошо, пусть два слова, суть не меняется. Все я знаю. Что с солдатами не вполне ладно. Но надо же все-таки соображать, когда и о чем говорить. Да ничего и не случится, пока Малейкин старшиной. Он в казарме – значит, мы держим руку на пульсе. Честное благородное, сколько служу, а такого прекрасного солдата, сержанта и старшину, наконец, встречаю впервые. Вот уж, действительно, Ночной Комбат. Да как за каменной стеной! А Брэм этот, Флеровский, черт бы его побрал совсем, как назло на него окрысился. Ну, чем уж Малейкин-то может не угодить? Эх!

Комбат в сердцах швырнул окурок с балкона, тут же взгляд его зацепился за хвост горбуши на баночке, он спохватился, но было поздно: окурок находился в полете, и вернуть его было нельзя никак. «Черт бы его побрал совсем!» - подумал полковник на Брэма еще раз, не заботясь, видел кто-нибудь его проступок, или нет. «Все равно умудрится настроение испортить, прямо ядовитый туман какой-то, а не человек. Ладно, с солдатами мы разберемся… Не сегодня, праздник все-таки, праздник. Да вот завтра с утра и займусь. А сегодня – праздник, и черт с ними со всеми, кля».

Комбат закинул взгляд на горизонт.

Солнце, словно на ладье под белым парусом, медленно скользило на спинах легких облаков в сторону Заката.

Есть такой порт в Океане Неба.

На балкон, откинув занавеску, выбрался товарищ Манпель, замполит.

- Борис Феодорович! – сказал он, распахивая руки. – Мы вас ждем!

Полковник цыкнул зубом и оттолкнулся от перил.

Вдвоем они подались в комнаты, покинули природу. Впрочем, дверь не закрыли, оставили лазейку для ветерка. Для освежения атмосферы и, так сказать, для большей ее приятности.

Из-за горизонта, из-за голубой ущербленности гор докатились раскаты невнятного грома. Временами, в особенности по вечерам, когда воздух чист и прозрачен для каждого случайного звука, из той дальней стороны ветер приносил не одну только свежесть. Но то ли из-за отдаленности событий, то ли оттого, что воздух не был так уж особенно чист и прозрачен, как казалось, только сюда, в долину, раскаты те прибывали сильно ослабленными, несерьезными по внешнему выражению. Так себе, раскатики, словно кто-то в соседнем дворе ворочал булыжники, жирно шлепая один о другой. И, пообвыкшись, мало кто на громы далекие внимание обращал. Гремит себе и гремит – ну и ладно. Даже названия такого, Литораль, мало кто слышал, тем более, никто толком не представлял себе, что там происходит. Вот когда ветер донесет сюда шум очередного карнавала в С–К, когда по ночному небу побегут цветные блики, и сказочные тихие зарницы дрожью ресниц своих поведают еще об одном фейерверке, случившемся не здесь, а – там, вот тогда другое дело. Вот тогда навернется слеза на глаза одинокого воина, отбывающего свой конституционный долг в каких-нибудь пяти часах быстрой езды от всеобщего веселья, от праздника, от – жизни.

Впрочем, каждый ведь переживает все по-своему.

Глава 2. ГОРКА.

Конец апреля.

Пятница.

Четыре часа пополудни.

Дрожа от натуги всем своим жестяным телом, как и положено старику, полупустой автобус, старательно объезжая промоины и выбоины в бетоне дороги, возникшей явно естественным образом из первородной материи в момент сотворения мира, медленно взбирался вверх, на гору. Гору, в принципе, можно было написать и с заглавной буквы, поскольку слово давно уже превратилось в географическое название и гарнизона, и собственно горки, на которой он располагался.

Красная Горка.

Горка, Гора - вершина здешнего мира, верх всего.

Слева и справа от дороги, такие же бесхозные, как она, возвышались рыжие, в рост ребенка, словно стальной бурьян. Между сорняков опытный глаз мог разглядеть тоже рыжие, но с едва заметной прозеленью сосенки, посаженные по плану подготовки к встрече прошлогодней комиссии. И, как признак цивилизации, выполняющие роль ограничительных столбиков по бокам кислородные баллоны с отбитыми вентилями, воткнутые на две трети в грунт, верхушки которых помечены поочередно красным и белым.

Обшарпанный и затертый, словно пятак 61-го года, грязно желтый автобус карабкался на эту гору целую вечность.

Брэм, привалившись плечом к окну, смотрел в никуда, то есть глаза его были раскрыты, но видел он совсем не то, что проплывало перед ними. В данный момент его заботило лишь одно, чтобы оглушающая душу тоска не вырвалась своим воем наружу.

Его преследовало видение. Он не