Фантастика 2026-158 - Максим Арх

Ощущение свежести, подаренное принятым душем, оказалось недолговечным и быстро улетучилось. Левый висок вдруг снова пронзила острая боль, и следом догоревшая сигарета обожгла палец. Он раздавил окурок в пепельнице и не задумываясь, машинально вытащил из пачки новую сигарету.

Все было скверно, картина не складывалась, концы не сходились, выводы не извлекались. А, может, она узнала про Особый Легион, подумал он вдруг. Но я и сам толком ничего не знаю. Так, намеки, полунамеки... Ничего конкретного.

Но, Особый Легион, это да! Мечта каждого настоящего офицера. На Литорали решается судьба Страны. За день до всего этого ему намекнули: возможно. Если все сложится, как надо. Но Люси он ничего не говорил об этом, зачем же раньше времени. Может, прослышала стороной что, в магазине или парикмахерской? Да нет! Такие дела обычно хранятся и делаются в тайне. Хотя, в чем сейчас можно быть уверенным? Ни в чем. Но даже если и узнала, ведь это не повод. Не повод? Да, кричала бы, да, ругалась бы, обвиняла - но не бросила бы, не оставила бы одного. Потому что Легион - это вершина, пик его жизни, как можно не пускать его туда? Это почет и слава, для всей семьи, между прочим. Из Особого Легиона мало кто возвращается обратно, это правда, тем более, бросить его в преддверии этого? Нет, нет, на такое она не способна. Нет...

И что?

А вот что.

Уехала - мне же легче. Узнает обо всем потом, по факту. Значит, не будет слез, не будут хоронить заживо. Спокойно соберусь, и спокойно уеду. Хотя, как спокойно… Из БОНа в Особый Легион напрямую никто его не отпустит, только через увольнение… Но и не уволят ведь, так просто… Придется помучиться. Нет, хорошо, что они уехали…

Он расправил плечи, выгнул грудь до хруста в позвоночнике, глубоко вдохнул и выдохнул. Ну, пусть так. Хоть понятно, чего ждать дальше.

Расслабиться, однако, не получилось. Вдруг вынырнула на поверхность сознания, засевшая в мозгу еще утром заноза. Да и не заноза, так, непонятность некоторая. Расплывчатость. А для него, привыкшего к ясности позиции во всем, любая непонятка - сильнейший раздражитель. Таким раздражителем для него стал вчера еще совершенно незнакомый ему солдат, салажонок, один из новобранцев БОНа. Самое интересное, что имя у него, как оказалось, тоже Брэм, и, чтобы не путать с ним самим, солдата прозвали вторым. Или Брэм 2. Сам он теперь, стало быть, Брэм 1.

Ерунда какая-то, детский сад, слушайте! Но, не суть. Соль же дела в следующем.

Наряды в армии, как известно, таинство. Святая святых. Тяготы и лишения, но, в то же время, и почетная обязанность, отказаться от которой совершенно немыслимо. Так же немыслимо, как запретить в армии ношение сапог, или отказаться от портупеи. В общем, если ты не мертв, ты обязан тащить наряды. Это твоя ноша, часть твоей службы, которую никто не исполнит вместо тебя, потому что у каждого есть своя, такая же, которую тоже никто другой не исполнит. Брэм, как командир первой роты БОНа, ходил в наряд дежурным по части два раза в месяц. Месяц подходил к концу, а оба его наряда оставались не погашены, и переносить их, меняться с кем-то уже не было возможности. К тому же, проводы жены – завтра, вовсе не повод не идти в наряд - сегодня, и твои мысли и чувства по этому поводу, честно говоря, никого не интересуют. Тем более, что для всех он всего лишь отправлял семью на лето к деду-бабе, рановато, так что с того? Бывает. Многие поступают так же, и нет в том ничего необычного. И, слава Богу, пусть думают так. Даже лучше, что так. Он не стал никого ни в чем разубеждать, начистил сапоги - и вперед.

Ночь в наряде выдалась беспокойной, не считая того, что была полна все тех же дум. К утру он добросовестно выкурил свою пачку сигарет, отчего язык стал шершавым, словно шерстяной носок, и ворочался, и даже помещался во рту с трудом. Голова же, казалось, распухла до такой степени, что фуражка на нее не налазила, и при малейшем движении грозила свалиться наземь. Около шести утра он поднялся на второй этаж казармы. По сумеречному коридору чумные после сна слонялись сержанты, зевая и чеша голые животы. При виде него они все потянулись в кубрики, где еще досыпали последние мгновения сна солдаты. Так, удовлетворенно отметил про себя Брэм. Ему нравилось, когда солдаты и сержанты правильно реагировали на одно только присутствие офицера, когда руки их непроизвольно застегивали воротники и подтягивали ремни. Если такая реакция, значит, с дисциплиной в подразделении все в порядке, верный признак. Если не так - жди какой-нибудь гадости. Правда, у этого Безъяличного всегда можно дождаться, поэтому лучше не расслабляться. Безъяличный - командир второй роты БОНа, где Брэм решил проконтролировать подъем лично. За свою роту он был уверен, что уж в присутствии-то его самого, командира, никто расслабляться не будет, а вот эти...

От объекта, где находилась казарма до гарнизона, до Горки, где жили офицеры и располагался штаб БОНа, было что-то около пятнадцати километров, поэтому ответственные, старшины, командиры и прочие, кто по долгу службы должны были присутствовать на подъеме личного состава, частенько опаздывали. Что понятно, учитывая все обстоятельства. Как и сегодня, похоже. Брэм никого не осуждал, тем более что и сам бывал в такой ситуации. Такая она, служба, приятного в ней мало. Ну, ничего страшного, на то и дежурный по части здесь. Ничего, не впервой, справимся, подумал он.

Рота, подъем!

Вихрь пронесся по казарме. Вспыхнул свет, заскрипели койки, раздались глухие удары босых ног о пол - бойцы спрыгивали со второго яруса.

Строиться!

Одеваясь на ходу, заспешили в строй служивые. Кто бегом, кто шагом, кто вразвалочку - в зависимости от опыта и сноровки. Тех, кто выполнял команды вразвалочку, Брэм всегда отмечал. Ну, ничего, пока все в пределах допустимого. Сержант командует браво, справляется вполне.

Строй замер по команде "Смирно!" Брэм принял рапорт, потом издали послушал четкие распоряжения сержанта. Музыка! Молодец, что сказать. Вот строй сломался, рассыпался. Брэм повернулся, собираясь уходить, но что-то, выбивавшееся из привычного утреннего ритма, заставило его оглянуться.

В дальнем конце коридора образовалась какая-то толчея, слышались непонятные возгласы, хохот. Брэм покачал