Фантастика 2026-158 - Максим Арх

кем можно, а что и с кем нельзя, что делать нужно и что должно. «Помни, сын, - говаривал ему отец, пропустив по случаю лишнюю рюмку коньяка, - главное в жизни – этика отношений». И сын это помнил.

Когда при первом знакомстве начальник штаба БОНа Сергей Михайлович Свищ-Жарко спросил у молодых воинов сокровенное: «А кто из вас умеет красиво писать, рисовать, чертить, клеить?» - один лишь Спенсер Малейкин сделал шаг вперед. Он четко знал, что тот шаг был не только самым первым, но, бесспорно, и самым удачным в его будущей армейской карьере. И он рисовал, чертил, писал, клеил, ни от одного задания не отказываясь, стараясь и неустанно совершенствуясь, отчего авторитет его в глазах начштаба неуклонно рос, точно чайный гриб, политый свежим чаем трижды в сутки. Не отнять, работал он много, нагрузка все возрастала, и вскоре по указанию Сергея Михайловича он стал задерживаться в штабе после отбоя, не приходил на вечерние поверки, а потом, когда все к тому привыкли, он стал пользоваться привилегиями без дополнительных на то указаний.

Всегда со всеми он был услужлив и вежлив, неизменно опрятен, и весь его вид как бы говорил: нравлюсь я тебе или нет, но придраться ко мне не за что. И вот что интересно: вид его не как бы, а говорил на самом деле, и придраться к нему действительно было не за что. Вот такой ерш: и близок, и не поймаешь.

Надо заметить, что относительная свобода не испортила Спенсера Ричарда.

Он уважал этику отношений.

Он чтил не писанные, но святые законы казармы.

Он, будучи салагой, пил компот только из зеленых кружек, на белые не зарился – до поры. Шинель снимал только на улице, перед входом в столовую, никогда не позволял себе ослабить ремень или расстегнуть воротничок, сержантам говорил «Вы», «Так точно», «Никак нет», исполнял, что требовали старшие товарищи, ходил, куда посылали, стирал чужие гимнастерки и галифе, пришивал подворотнички, чистил сапоги, пел, кукарекал, желал спокойной ночи и сам спал спокойно, когда оставалось на то время, помня во сне обо всем и дожидаясь своего часа.

И через полгода он из разряда чижиков благополучно перешел в разряд чижиков со стажем - и расстегнул крючок воротника.

Подоспело новое пополнение, и Спенсера Ричарда по наводке начальника штаба вместо провинившегося сержанта поставили во главе учебного взвода. К окончанию курса молодого бойца он и сам уже был сержантом, а Свищ-Жарко ставил его в пример другим. «Что вы мямлите? Командуйте, как Малейкин!» - говорил он, и Малейкин расправлял плечи.

Еще через месяц он был уже заместителем командира взвода, а к концу первого года службы – старшиной.

- Слушай, у нас что, прапорщиков не хватает? - допытывался поначалу комбат у первого своего заместителя. - Назначим любого, да и дело с концом.

- Посмотрите, Борис Феодорович, - увещевал Свищ – Жарко, - он наведет порядок лучше любого.

И действительно, Малейкин навел порядок.

Потому, что знал, как это делается.

За что и удостоился звания Ночной Комбат.

Тройка таких парней, как Хват, Глот и Шило могли сделать все. Тем более, если предоставить им некоторые привилегии. Поблажки в армейской среде - валюта. Не звонкая, но уважаемая. Малейкин знал, как и из кого делаются люмпены. Но самое главное - поддерживать систему, не дать рухнуть, оберегать от посягательств извне. Что и делалось неустанно. Вот только с Брэмом II промашка вышла. В первый же раз, когда к нему попытались применить обычные методы воспитания, он уронил на пол одного за другим Глота, Хвата и Шило. Кто же знал, что он – боксер-перворазрядник? Изучать надо личный состав, эх – хе. А парень с тех пор держался независимо. Даже если ему на спину на целый день навесить вещмешок с песком, или оставить стоять всю ночь лицом к стене. «Ничего, - подумал Ночной Комбат, - в конце концов, и он под контролем. Да, брэмы все такие – чокнутые. Этика отношений для них ничто, они всегда напролом. Хоть первый, хоть второй, хоть сороковой – все. Ну, это их личное дело. А чтобы мой номер два совсем не отбился от рук – надо не забыть».

И, отчалив от перил, он бодрым, пружинящим шагом направился к спортзалу. В процессе движения перешел на строевой.

Нужные слова вскоре были найдены. По ходу.

Глава 4. ВЕСЬ АПРЕЛЬ НИКОМУ НЕ ВЕРЬ.

Каким бы ни выдался день накануне, его неизбежно накрывает и утихомиривает ночь, следом за которой с такой же неотвратимостью наступает утро, повергая в изумление и мистический трепет всех, кто уже было отчаялся снова увидеть его свет. Достаточно одной лишь бледно-розовой тени улыбки его, чтобы заронить надежду - искру надежды! - в душу, потерявшуюся во мраке. Так устроен мир.

В этой Стране надежда всегда приобретает силу и убедительность лозунга, и рядом с ней неизменно обосновывается вера. Вера в то, что обещанное надеждой сбудется. Надежда и вера. Они делают жителей Страны самым счастливым народом на планете. С утра и до вечера. Даже при отсутствии любви. Надежда и вера, а верней их утрата, делают их самыми несчастными - с вечера и до утра. Но утро! Утро наступает всегда, в этом-то вся правда.

Утром возрождается надежда.

Жизнь пробуждается тоже утром, это известно всем, но она отнюдь и не заканчивается с наступлением ночи. Ночь это туннель между вчера и завтра, переход между прошлым и будущим. Ее придумали и создали в первую очередь для сокрытия таинства зарождения новой жизни, под ее звездными сводами происходящего.

Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что каждому, ощущающему себя достаточно живым, знакомо ошеломительное светлое чувство радости, даримое всем утром, обязательно ясным, прозрачным и трепетно тихим, когда пробуждение наступает неслышно, неощутимо, словно сон наоборот. В это несуществующее, сказочное мгновение в распущенные косы снов вплетаются цветные ленты реальности и, подвешенные на их концах, звенят негромким ликованием стеклянные колокольцы. А затем невидимый услужник почтительно убирает до поры из сиреневого и голубого газа накидку грез, и человек вдруг обнаруживает себя между сном и реальностью, на уступе сознания, в своей собственной постели. Человеку легко и покойно, ничто не тревожит его, и можно еще полежать, не шевелясь и притворяясь спящим, продлевая насколько возможно чудесное мгновение. Что бы ни говорили, но вот это состояние разумного вхождения в жизнь и есть ситуация именно счастья. Все прочие градусы самочувствия можно определять как угодно, и они будут