Фантастика 2026-158 - Максим Арх

В это летнее утро Брэм вошел в жизнь именно так, разумно и осознанно. Повезло? Да! Именно так он и чувствовал, что повезло. Чувствовал, но боялся подумать, облечь в слова. Боялся вообще подумать о чем-то постороннем, или близком, все равно, чтобы не спугнуть, чтоб не лишиться этого словно несуществующего, но реального нечто. Того, что пока еще есть у него. Есть!

Он лежал, не шевелясь, не раскрывая глаз, прислушиваясь в ознобе восторга, как тонкими ручейками звуков в него вливалась жизнь. Звуки поначалу были не различимы, неотделимы один от другого, словно подземный гул или шорохи ночного эфира. Потом где-то, совсем рядом, отчетливо пролаяла собака, и следом тотчас опустилась на подоконник стайка воробьев, прозвенела, прогрохотала и свалилась вниз. Где-то, показалось - не близко, профыркала мотором машина, и только после этого вступили со своими партиями предметы из близкого окружения - заладили свое будто молчавшие до того часы в комнате, да на кухне включился холодильник.

Прохлада, проскользнув в щель, - или просочившись сквозь ткань - ткнулась мокрым и холодным носом в бок, и он, подобравшись, ушел от нее в привычное тепло.

Серебристое сияние рвалось в его внутренний отдельный мир, и приходилось делать немалое усилие, чтобы удержаться и не раскрывать глаза. И он таки не выдержал, он распахнул их, и свет пролился, и мир предстал серебряным до того, как наполниться цветом.

Брэм счастливо улыбнулся, закрыл глаза вновь и прижался спиной к жаркому боку женщины, лежавшей рядом с ним. Но он не успел насладиться ее теплом, тело ее отстранилось, уступив место все той же прохладе. Женщина, словно ждала его прикосновения, выскользнула из-под одеяла и быстро встала с постели. Скрипнула половица. Нагая, женщина розовой неопределенностью проскользнула в ванную комнату, и вскоре оттуда донесся шум льющейся из душа воды. Бойлер он специально оставил включенным, чтобы к утру вода успела нагреться.

Брэм проводил женщину взглядом сквозь вуаль полуприкрытых ресницами глаз, а когда дверь в ванную закрылась за ней, он откинулся на подушку, заплющил глаза плотно и быстро восстановил в памяти только что виденное.

У женщины были хрупкие плечи, тонкая высокая талия и широкие бедра. Длинная шея с каким-то невообразимо изящным изгибом и закрученные в пучок на макушке волосы. Когда успела? А этот изгиб позвоночника? Такие линии он видел на полотнах Модильяни. Или не Модильяни? Ах, все равно. Фигура Люси, пожалуй, нравилась ему больше, но и это дивное смешение ломкого изящества хризантемы и мощи плодородной пашни неизбежно возбуждало в нем, счастливом обладателе нерастраченного запаса семени, желание внедрить его в столь благодатную почву. Правда, несколько пугали как раз благодатность и плодородие, но он всякий раз рисковал, стараясь не оплошать. Вот и теперь, едва лишь нос уловил исходящий от белья запах ее тела, едва рука ощутила оставленное ей тепло, а мозг воспроизвел фосфоресцирующий в затененном опущенными веками сознании образ, желание вновь, будто туземное копье, с хрустом вонзилось в его горячую плоть. Желание отнюдь не испортило, не вспугнуло то самочувствие счастливой нездешности, которым одарило его утро, а, напротив, усилило его, наполнив элементом ожидания, украсив ароматом предвкушения.

И, по мере того, как ожидание продлевалось, он чувствовал, как росло в его теле напряжение. Но вот, наконец, смолк водопад, потом стукнула, открываясь, дверь ванной, и тогда сквозь ресницы он увидел ее всю.

Когда женщина, стараясь не шуметь, видимо думая, будто он продолжает спать, склонилась над креслом, чтобы собрать брошенную на него свою одежду, Брэм, протянул руку и осторожно прикоснулся к ее ноге. Он старался быть деликатным, но женщина все равно испугалась, а, может быть, просто сделала вид, что испугалась. Она тихо вскрикнула и, вздрогнув, зажала между коленями ее ладонь.

- Ты что?! - спросила она его густым шепотом. Испуг ее был мимолетным. В ее глазах лилового бархата блеснули искры, высеченные взаимодействием озорства и лукавства. И ни намека на смущение от открытости своей наготы.

- Иди ко мне, - поманил он женщину. И видимо что-то странное, какие-то непривычные нотки послышались ей в его голосе, она выпустила из рук одежду и повиновалась.

Потом, позже, когда женщина действительно собралась уходить, он накинул халат и проводил ее до дверей. Осторожно, стараясь быть бесшумным, открыл замок и выглянул на площадку.

- Никого… Иди.

Женщина, чмокнув его в щеку и шепнув: «Я сегодня в ночь…», проскользнула мимо него. Каблучки ее застучали вверх по лестнице. Он подождал, когда хлопнет дверь наверху - женщина жила этажом выше, - и лишь после этого закрыл свою, так же бесшумно, как открывал. Такой ритуал проводов завершал каждую их встречу. С той лишь разницей, что когда встречались на ее территории, провожала и ждала стука его двери она.

Соседка.

Еще было довольно рано, что-то около четверти шестого, нет, уже половина шестого, в четверть она уходила обычно, но в это утро он вынудил ее задержаться. И, все равно, было еще рано, и можно было бы еще поваляться в кровати, но Брэм и не подумал ложиться. Вместо этого он распахнул дверь на балкон, а получилось, будто вышиб пробку из бутылки шампанского: бах! И с утренним холодком, с запахами свежести и чистоты в комнату шипящим шаром ввалился целый шумный мир, и заполнил собой все, оглушил, подчинил. А когда шипение прекратилось, или, скорей всего, впиталось в стены, оказалось, что никакого особенного шума и нет, просто мир стал ближе. Мир вошел в комнату, а он, Брэм, вступил в него.

Стало зябко, он запахнул халат и закурил. Сухая сигарета потрескивала в пальцах, от первой затяжки закружилась голова, и рот наполнился сладкой и вязкой слюной, но после второй все прошло. Мимолетно он отметил, как безусловное преимущество, что никто не указывает ему, где и когда курить, и курить ли вообще. Прижавшись лбом к косяку балконной двери, он поджал правую ногу на манер того парня из Джетро Талл. Но он не играл на флейте, он только молча курил и смотрел в пространство.

В том пространстве, в том мире, от которого еще какое-то время он может себе позволить дистанцироваться, огромное и абсолютно рыжее властвовало солнце. Рыжие космы Небесного царя разметались повсюду, куда ни кинь взгляд, отчего природа казалась упакованной в золотую фольгу. Жизнь уже впрыснула в его вены свой эликсир, кровь вскипела радостной силой, и голова уже по-настоящему пошла кругом. Состояние счастья, ширилось, продолжалось, и его нельзя было спутать ни