Фантастика 2026-158 - Максим Арх

отношения у него всегда были вполне нормальные. Тот иногда даже нисходил до того, что называл его по имени, Брэм, а тут вдруг, ни с того, ни с сего поставил его, офицера, на один уровень с солдатом, которого перед этим у него же на глазах и… Конечно, армия есть армия, и начальник в ней всегда начальник… И все же сердце его сжималось от тоскливого предчувствия, что в неведомой ему пока мелодии абсурда сыграна лишь первая нота. Он услышал ее, но запомнить не смог, поскольку нота запуталась в табачном дыму. Мысли тонули в слюне, которая уже наполняла бутыль головы до самой макушки. Мучительно, брезгливо, он всю эту смесь сплюнул под ноги и растер ботинком.

По дороге резво промчался громадный трактор, вмиг всколыхнув и подняв за собой всю пыль, которую дорога накопила за долгие годы служения. Сквозь ее пелену солнце, продолжая игру с перевоплощениями, глянуло на землю кровавым глазом, словно оно уже не солнце, а какая-нибудь луна. Точно так же, он видел в каком-то фильме, солнце глядело на Древнюю Русь сквозь дымы пожарищ и облака пыли, поднятой конницей не то татар, не то половцев. Он закрыл лицо руками, а когда опустил их, встретился взглядом с нахальными глазами Битука. Бляха снова соскользнул с его животика, однако лицо все так же стыдливо пунцовело, видимо, это был его естественный, «любимый» цвет. Светлая челка, выпущенная из-под шапки до самых бровей, свидетельствовала о том, что ефрейтор не склонен предаваться унынию. Сквозь сообщническую улыбочку колбасок губ пробились слова:

- Товарищ капитан, вас начштаба вызывает. Немедленно.

Глава 6. О ЧЕМ ПОЕТ ВЕТЕР В ВЫСОКИХ КАБИНЕТАХ.

Кабинет Свища-Жарко отличался Суворовской простотой, и это единственное, чем он отличался. Два стола, составленные буквой Т, четыре стула у стены, тумбочка с графином на стеклянном подносе на ней, монструозный сейф, полученный еще из Германии по репарации, да шкаф канцелярский, двустворчатый в углу наискосок от сейфа. И еще - портрет руководителя в костюме-тройке на стене, под сенью которого и обретался хозяин кабинета в тот момент, когда в него вошел Брэм.

Сергей Михайлович работал. Сосредоточенно хмурясь и сводя на сторону губы, он что-то быстро писал в прошнурованную тетрадь в мелкую клетку. Лобастая, изрядно облысевшая, но все же с аккуратным пробором там, где он должен быть его голова совершала ритмичные повороты влево-вправо по мере того, как такие же движения совершала его шариковая ручка, так сильно стиснутая побелевшими пальцами, словно пасту из нее надо все время выдавливать. Сергей Михайлович уже успел снять китель и оставался в рубашке с погонами, у которой по обыкновению слегка засучил рукава. Стоя у дверей в ожидании, когда на него обратят внимание, Брэм уловил сильный запах первоклассного мужского пота. Свежачок, оценил он аромат, почти с завистью, и, зная пристрастие Свища-Жарко к силовым упражнениям с отягощением, поискал глазами по углам, но гири не обнаружил. Потом заметил приоткрытую дверцу нижней ячейки сейфа, и тотчас уверился, что теперь знает, в чем его тайна.

Шарик, прокатываясь по бумаге, издавал легкий гул, почти гудение, Брэм подумал, что это надолго, и перевел взгляд на окно, но тут-то гудение внезапно и стихло. Начштаба бросил ручку в спиленную наискосок латунную гильзу от авиационного снаряда для пушки ГШ-23 с подарочной гравировкой на боку и, сцепив пальцы перед собой, поднял глаза на Брэма. Зеленые, колючие, с какой-то бешеной искрой, но чаще все же мрачные, они походили на бутоны репейника. Две колючки, два беспризорника - оторвы. Когда бутоны в глазах НШ начали распускаться, словно беспризорники запалили свои окурки, Брэм принял строевую стойку и улыбнулся улыбкой абсолютно честного человека.

- Ну, Флеровский, почему вы улыбаетесь? - мрачным голосом осведомился Свищ-Жарко. - Есть повод посмеяться?

- Конечно, есть, - отвечал Брэм, начиная исподволь подозревать, что, скорей всего, напрасно он здесь разулыбался. Но разве же угадаешь, что не прогадаешь? - Есть повод, - повторил, - 1 апреля, говорят, сегодня. Шутки и все такое.

- Какие еще шутки?

- Да вот, хотя бы, с пропуском. Отличный розыгрыш. Разыграли просто по нотам, я прямо обалдел!

- Вот как? Розыгрыш? Что ж, смотри, - и он, легко и непринужденно перейдя на «ты», метнул на второй, перпендикулярный стол пропуск Брэма. Последовал жест рукой, приглашающий приобщиться. - Прошу!

Легкой накатной волной Брэм выдвинулся вперед. Все так же улыбаясь, он взял пропуск и игриво заглянул в него. Но уже через секунду улыбка, придававшая, как он знал, его лицу такое милое, «неуставное» выражение, погасла. Вместо нее лицо его, вытянувшись, изобразило знак вопроса. «Ничего не понимаю, - протянул он. - Действителен до 31 декабря… Нет, ничего не понимаю, товарищ майор, честное слово. Прекрасно помню, как вместе со всеми сдавал пропуск на перерегистрацию. Перед Новым годом сдавали, точно, у нас с этим строго. Получил, опять же, вместе со всеми. Не проверял, правда, в карман сразу сунул. Вот… Да, действительно… Однако же, три месяца…

- Хорошая шутка, Флеровский, не правда ли? Ловко вы нас всех тут раскрутили, а? Три месяца, изо дня в день вы преспокойно проходите, проникаете, можно сказать, сквозь все посты, хотя вас должны были остановить уже на первом. Вот вам и Батальон особого назначения! Вот вам и особый пропускной режим! Да… И кто знает, сколь долго продолжалась бы эта ваша шутка, не прояви солдат по фамилии Битук внезапной бдительности. Да-а…

Свищ-Жарко снова перешел на «вы», только Брэма это обстоятельство скорей смущало, чем радовало. И это не смотря на то, что он предпочитал именно такое, выдержанное в духе старых традиций, общение. Традиций тех давным-давно никто не помнил и не понимал. Да и он сам, если честно, был наслышан о них едва лишь, хотя читал по теме много. Но начальник штаба - случай особый. Несмотря на обладание двойной фамилией - к таким людям, кстати, Брэм почему-то испытывал симпатию и легкую зависть, - так вот, несмотря на фамилию, Свищ-Жарко всем поголовно, кроме командира, говорил «ты». «Вы» в его исполнении можно было расценивать как очень недобрый знак.

Начальник штаба продолжал:

- Что же, Флеровский, вам не стыдно? А мне вот стыдно вам, целому капитану говорить об этом. Стыдно, понимаете? Потому что - к чему тогда все? Все, что мы делаем и ради чего служим. Жалуемся на солдат, говорим, что они бестолковые, а сами… При чем здесь солдаты, что можно с них спросить, если офицеры