Фантастика 2026-158 - Максим Арх

- А зачем, собственно? Уезжаешь ведь…

- Так… Надо ведь еще рассчитаться, - подыграл шутке Брэм.

Командир пожал плечами и махнул, приглашая, рукой, мол, следуй за мной, и с папахой дыма над головой скрылся в кабинете.

Командирский стол был завален радиодеталями, целая гора. Из недр этого кургана вился дымок паяльника. Табачный дым не в силах был перебить острый запах канифоли, но командир упорно над этим работал, пыхая своей сигаретой изо всех сил.

Рядом с паяльником на столе стоял небольшой радиоприемник с полированной пластинкой желтого металла на верхней крышке корпуса. Надпись на пластине гласила: «Знову Борису Феодоровичу от коллег и соратников по в/ч… 19… год».

Всем, даже самому последнему солдату в части было известно, что командир гордился тремя вещами: папахой, тем, что может самостоятельно починить телевизор, и вот этим приемником с надписью. А когда папахи еще не было, запаздывала, он гордился, тем не менее, так же тремя вещами: будущей папахой, починкой телевизора и надписью на приемнике. Только никогда Брэм не мог понять, откуда у командира, у товарища Знову Б.Ф. могли взяться соратники, коль скоро всю службу свою он прослужил инспектором в вышестоящем штабе. Для Брэма слово «соратник» было овеяно героической романтикой прошлых лет, пахло порохом, а не, извините, канифолью.

Приемник блестел на столе куском антрацита.

Посредством него терзал душу своим саксофоном Фаусто Папетти.

Взвизгнул шарик в стержне, вкатывая в бумагу лихой росчерк.

- Все?

-Так точно, товарищ полковник! Разрешите идти?

Едва заметный кивок головы.

Брэм козырнул розовой тонзуре темени склоненного над схемой полковника Знову, развернулся на каблуках и вышел вон.

Этажом ниже, у выхода, пламенел физиономией ухмыляющийся Битук. Брэм показал ему пропуск и для верности ткнул пальцем в свеженький командирский автограф. Битук, расплывшись еще шире, козырнул. «То-то, бестия! - подумал ему Брэм. - Ох ты и прохвост! А, с другой стороны, почему нет? Коль судьба подарила такую способность, приспосабливаться к любым условиям жизни, большую, чем у других, надо порадоваться за парня. Вот и все».

Закрывая за собой дверь, услышал сиплый голос помощника по режиму: «Эй, ты, ублюдок! Поди сюда. Живо!»

«Вот, пожалуйста, - отреагировал на посыл Брэм. - Кто другой здесь выдержит? Удавится ведь через месяц. А этот процветает… Надо, кстати, переговорить, с этим…»

Глава 7. В ГОРНИЦЕ.

Муха билась о стекло.

Билась с упорством, как говорят люди образованные, достойным иного применения. Она не видела перед собой преграды. Она не понимала, что за сила не пускает ее в яркое, светящееся пространство, в котором ей, вне всякого сомнения, нашлось бы место. Ибо пространство то так огромно, а она так ничтожно мала, что любой, даже самой незаметной щелки было бы достаточно ей для проникновения.

Муха билась неистово и упорно, наскакивая на стекло, точно шавка на ногу велосипедиста, и стекло в ответ звенело высоко, раскалившись то ли от жара солнечного, то ли от ярости мушиной. Муха и сама звенела в резонанс со стеклом, и чудился в ее звоне непримиримый, необъяснимый «Банзай!» И расшиблась бы неминуемо, если бы природа не была так мудра: создавая муху бестолковой, она позаботилась о достаточной прочности ее тела, дабы избежать случайных поломок.

А полуметром выше форточка ехидно скалилась своим прямоугольным ртом – откинув дверку для глубины дыхания.

Муха рвалась к свету.

Муха была слепа.

Она не понимала, не знала, что, вырвись она наружу, ей тотчас захочется вернуться.

Может быть, в ее борьбе – выражение стихийного стремления ломать границы, борение за свободу, протест? Что за чушь! Всего больше им – всем!- хочется как раз того, чего нельзя…

Мысль прервалась, не успев заматереть до живой самостоятельности.

Муха, контузившись, наконец, на левую сторону, рухнула на подоконник и увязла в поступательной спирали – чертя и чертя слева направо по плоской поверхности.

Брэм, терпеливо наблюдавший за мушиными упражнениями, ударом сложенной трубой газеты определил им конец. Смахнув остатки мухи на пол, он повернулся лицом в комнату. На фоне серебрящегося окна высветился один лишь его силуэт: ни высок, ни широк, волосы не топорщатся, уши не оттопырены – нормальный силуэт.

- Мне все больше кажется, что я, подобно мухе, пытаюсь головой пробить стену – и не вижу ее! – сказал он, подойдя к столу. – Что всего обидней. Нет, конечно, я постигаю ее разумом, но на штурм иду – и не вижу. Все шатко, скользко, уклончиво, ни нет, ни да, а чуть расслабишься – сразу шлепок, точно муху газетой. Аналогия точнейшая, по-моему. И ведь пришлепнут когда-нибудь, помяните мое слово.

Окостеневшая грусть портила взор его зеленых – с лимончиками – глаз. Грусть не скрытая, явная. Было очевидно, что жил он ею много последних дней, быть может – месяцев. Бремя ее тяжестью громоздилось на его плечах, искажало усилием преодоления черты приятного, в общем-то, лица. Был он безусый, прическа не имела тех излишеств, которыми отмечены обычно слишком юные или очень бывалые, много о себе понимающие военные. Говорил он тихо, устало, словно для себя, но в комнате помимо него находились еще двое.

Один – плечист и коренаст. На подпорченном юношескими прыщами лице крупный, слегка надломленный в переносице нос, на носу – редкие жесткие волоски. Картавит. Это Устоев, командир первой роты БОНа.

Другой высок, статен, красив, как дьявол во плоти: русые кудри, пробор, голубизна глаз – все. Это Безъяличный, командир второй роты.

- И правильно сделают, - ответил именно он на предчувствие хозяина комнаты, комроты три Брэма I. Привстал, поддернул брюки, снова сел, закинул ногу за ногу. – И правильно сделают, Брэм. Потому что, Боже мой, надо понять и командование. Вы – классный специалист, подготовленный, знающий офицер, на вас надеются, я не знаю, как-то рассчитывают, вложили в вас немалый труд, чтобы вы стали таким знающим и подготовленным, и вдруг взять вот так, запросто отпустить вас на все четыре стороны… Я, мне кажется, этот вопрос тоже быстро не решил бы.

- Да ты вообще… - начал было Устоев, но Безъяличный прервал его категорическим жестом.

- Подождите! Подождите, я еще не закончил.

Он расположился на стуле удобней и основательней, слегка развалясь, скрестил руки на груди и поменял ноги местами. Глянец его новенькой туфли с резинками, способный вышибить слезу умиления у любого инспектора, свежий зеленый носок и полоска бледной кожи над ним, покрытая редкими белесыми волосками, казалось, сделались средоточием всех