Фантастика 2026-158 - Максим Арх

самый решающий момент будет удален с поля. Думается, пройдут годы, и мало что изменится в этом плане. И гарнизон наш останется тем, что он есть сегодня. Только прямая забота государства. Таково мое мнение. Что, хватил?

Устоев наморщил лоб, выдернул из носа волосину и засопел.

- Вы не только философ. Вы – проповедник, - сказал Безъяличный. Он был удивлен, и не скрывал этого. – И все же. Для достижения того уровня культуры, о котором вы говорите, - кстати, здесь я с вами всецело солидарен, - необходим и соответствующий материальный уровень.

- Мы достаточно богаты. Достаточно, чтобы поднимать культуру уже теперь. Я имею в виду не воспитание, а среду обитания. Воспитывать надобно в располагающих к восприятию условиях, и, конечно же, все следует делать по возможности одновременно. Важно это понять раз и навсегда, и создать такие условия, чтобы невозможно было забыть. Экономя на культуре, мы теряем стократ больше. Теряем духовность, следовательно, неминуемо потеряем все.

Устав ходить, а еще больше – говорить, Брэм присел на подоконник. Он прикрыл глаза рукой, бледной, показавшейся присутствующим вытянутой чрезмерно. Пальцы подрагивали.

При нависшем молчании и общем попустительстве в комнату тихо проник сумрак. Устоев поднялся и щелкнул выключателем.

- Интересные вы ребята, - сказал он. – Договорились до нетленных материй. Только ведь ничего из того, о чем только что была речь, сами мы сделать не можем.

Теперь уже Брэм пожал плечами.

- А если так – зачем говорить? Я лично считаю, что надо просто честно делать свое дело.

- Ты прав как всегда, Леонид, - откликнулся Брэм устало. – Заминка за малым: в чем оно?

- А ты не знаешь?

- Не знаю.

- Всегда знал, а теперь забыл?

- Не забыл – просто не знаю.

- Лукавишь, брат: двадцать пять лет твоего знания еще не истекли. На этот срок для тебя все определено.

В голове у Брэма что-то тихонько зазвенело. В недрах сознания, в той его потаенной глубине, где оно неосязаемо сливается с душой, проклюнулась некая мысль. Может быть – чувство, предчувствие, будящее невнятную ассоциацию. Нечто, похожее на маленького рыжего лисенка, выглянувшего на миг из норы и тут же юркнувшего обратно, нечто, оставившее о себе смутное воспоминание, точно о мелькнувшем клочке рыжей шерсти. Брэм не успел ухватить лисенка за хвост. Был он – и нет его. Что же за мысль? Что за чувство? Досадно. Хорошие мысли не так часто посещают голову, а предчувствия просто редки. Что это я, подумалось, глас свыше ожидаю? Загадываю на желание? Мистика и суеверие, чертовщина, ерунда. Он поежился, обнимая плечи. Морозит что-то…

- Задумывались ли вы когда-нибудь, почему срок службы нам определили в двадцать пять лет? Не пятнадцать, не двадцать, не тридцать – двадцать пять, как во времена рекрутчины. Я лично – никогда раньше. А тут - словно крест на дороге возник, вдруг, из-за поворота. Небольшой срок на первый взгляд – двадцать пять. Но, если вдуматься, в него в аккурат весь период мужского расцвета умещается. Плюс – минус, но в основном – весь. Стоит мужику пересечь этот возрастной рубеж, как он на глазах начинает меняться. Только был свежий и крепкий словно боровичок, но проходит каких-то пару месяцев, много – полгода, и не тот уже боровичок. Болезней вроде никаких, а и силы уже нет, и резвости, и бодрости. А, товарищи? Значит – взяли от нас все, что можно было. И хороший ты, быть может, человек, а для армии – уже обуза. Следовательно – пенсия. Конечно, если ты не генерал. С генерала, естественно, взять можно значительно больше. Генералы, разумеется, тоже. Могут. И вот отставной военный превратился в сморщенную кожуру ядреного когда-то, а теперь использованного донельзя лимона: цвет еще тот, а естества нет. Сок, я так понимаю, армия выпила. За него нам и платят. Не за службу – за молодость, силу, жизнь, которые мы оставляем в казенных местах, специально для этих целей приспособленных. Согласитесь, за столь эфемерные вещи следовало бы платить и поболее. А тот факт, что многие военные, из военных высвобождаясь, умирают в течение первых трех – пяти лет? Кто изучал эту статистику? Никто. Конечно, умирают не все. Кто-то сумеет адаптироваться к новым условиям и будет жить, возможно – долго. Но как? Вот еще проблема. В момент, когда устоялись привычки, стереотипы мышления, поведения, когда силы не те – забыть все, что было и начать все заново… Легко ли? Сложно. Надо работать, дома не усидеть. Но где? Кем? Не все военные специальности применимы на гражданке. Вот вам пример. Под моими окнами стоят сараи. Да всем они известны. Каждый божий день в одном из них перед открытой дверью сидит дедок – из бывших, военных. Сидит, курит, на мир смотрит…Собака возле ног. Понимаете, каждый день! Сарай для него вроде клуба или благородного собрания. А ему еще нет шестидесяти. Сидит, курит, гладит собаку… На мир смотрит из сарая. С перерывом на обед. Я не хочу для себя такой старости.

И последнее. Сам факт, что срок службы определен жестко, нерушимо – двадцать пять – я лично считаю нелепейшим, дичайшим анахронизмом. Это же форменное крепостничество, только на современный манер. Ладно, был период в истории, когда эта мера была, возможно, чем-то оправдана. Но теперь? Я понимаю, легче всего проблемы решать таким образом. Приказ – есть! – живи! Можешь - не можешь, хочешь - не хочешь, нравится - не нравится, один черт, живи! Только это не решение проблем, это уход от них. Стал бы кто по доброй воле жить в таких условиях? Ну, кто-то, быть может, и стал бы, ладно. Но дайте изъявить волю, и добрая половина сбежит отсюда. Да что половина – три четверти! Но ведь это уже - караул! Ведь это принудит что-то – и многое! – сделать здесь. А делать не хочется. Но – необходимо. Потому что жить так невыносимо. Нельзя, нельзя пенять на решение сопливого мальчишки, который не то, что армии – жизни никакой не видел. А сунулся в армию. Романтика издали манит. Но где она на самом деле? Не разглядеть ее за реальностью. Рано или поздно, взгляд протрезвеет, и все изменится. И человек, и обстоятельства. Так почему такой переполох в курятнике? Разве не естественно для человека измениться со временем? Нет же: нарушил кастовость, подал дурной пример, наверное, очень заразительный. Шельмуй его! Ату его!

Позиция моя такова: каждый волен сам