Фантастика 2026-158 - Максим Арх

– потому что кто же им пользуется открыто? – всегда проявляют свою принципиальность и стараются доказать окружающим и себе в первую голову, что и сами на что-то способны. Только если нечистоплотность в основании, легко ведь и поступиться принципами. Кстати, Леонид, я боюсь ошибиться, но до меня дошли слухи, что в академию в этом году отправят его. Не стану говорить, что, кто и откуда, но ты имей в виду.

- Ах, сволочь! – выругался Устоев, перегнав силу голоса в накал чувства. – Конечно, тестюга у него! Последнюю фразу он процедил сквозь зубы, оцарапав эмаль материализовавшейся ненавистью. – Ладно, пойду я.

Брэм тоже засобирался.

- А ты куда? – удивился Ленька.

- Навещу своих. Что-то на душе не спокойно.

- Ну, ты старательный, спасу нет! Теперь-то чего? Увольняешься ведь…

- Ну, да…

- А, может, зря ты это задумал?

- Слушай, не хочу тебе врать, но… В общем, это я для всех как бы увольняюсь, на самом же деле…

- В Легион!

- Точно так. Только – тс-с! – прошу тебя, никому!

- Могила! Тем более, мог бы расслабиться. А, впрочем, –он махнул рукой, соглашаясь. - Ладно, хочешь - усердствуй. А я вот не буду. Тоже собирался проверочку роте устроить, а теперь никуда не пойду. Пошло оно все!

Глава 8. ЛИЧНОЕ ВРЕМЯ.

Малейкин ударил кистью по холсту, отступил назад, склонил голову для наладки глазомера и сквозь прищур оценил мазок. Удачно, удачно…Следует признать, картина получается что надо. Удивительно, как он до нее додумался. Как решился! Ну, дык, естественно, он не какой-нибудь там Брэм… Конечно, он не профессиональный художник, зато профессиональный старшина, а за два года сделался еще и вполне приличным творцом – любителем. И, будьте уверены, живописную память о себе оставит. Нет, он творец настоящий, что и говорить. Пусть кто возразит старшине! Память долгую, память вечную…

Дрогнув чутким ухом, Малейкин уловил звуки, сопровождавшие жизнь казармы по ту сторону, за дверью кладовой.

Причин для беспокойства не обнаружилось.

И это понятно. Пока он, Малейкин, есть Ночной Комбат, их и быть не может. Нет, не хвастовство, а отражение воздвигнутой им реальности.

Осуществив повременной дозиметрический и спектральный контроль внутри казарменной обстановки, мозг его обратил рентгеновский свет свой на свое же безвестное пока творение. Внешний мир все еще продолжал жить в неведении, не воспитав до сих пор конкретного существа разумного, и не наградив его случаем воспринять глазами и через них умом плод его многодневного труда – за это он мог ручаться. Нет, правда, а славно он все же придумал. Вообразите: стальное чудовище ползет неотвратимой мореной по исковерканной, запаршивевшей земле. Вдали, на заднем плане, в дымке, в полумгле горы. Все как у нас. Даже место угадывается, откуда вид такой существует. Литоралье. Вершины гор укрыты вечными снегами – сияют. Но, не те ли они горы, за зубьями которых день за днем гремят беспричинные громы? Не то ли сияние вылизывает лед вершин, от которого горы рычат и грохочут? Все это угадывается в голубой – в синеву – гамме, пронизанной, насыщенной изнутри золочеными иглами света-сияния. Здесь на холсте нет спокойствия – и нет его в душе. Есть о чем призадуматься, и приходится задуматься. Символ? Возможно. Думающий поймет, заставить думать – его задача. Он заставит. Нет, право же, весьма недурственно. Так и кажется, так и слышится лязг и чавканье железных гусениц. А тому маленькому человечку в одежде цвета хаки вряд ли удастся спастись. Потому что, даже метнув свою гранату, он все равно бросится на чудище грудью, такой уж он есть, маленький… Граната, кстати, не совсем. Ошибочка. Подправим… А… И черт с ней. Может быть там – у них – такие. Пусть будет гранатой вообще. Неизвестной системы. Надо уметь подниматься над частностями и видеть за их разноликой суетой общие основы порядка. Граната – как идея, как обобщение. Здорово! Как знак переноса возможности событий оттуда – сюда. Как толкование единоборства – жизни. Символ есть символ.

Посторонний, непредусмотренный шорох произошел среди тишины и порядка казармы. Старшина вздрогнул и насторожился телом, словно олень на выпасе. Вновь кто-то дневального развлекает. «Кхе-ха», - негромко прорычал он – и шорох стих.

Так вот, все это может, конечно, произойти где и с кем годно. Символ? Символ. И не последний. Этим картина себя не исчерпывает. Стоит вникнуть в динамику событий на холсте, как станет ясно, что человечку на холсте не спастись. Поза у него неловкая. Естественная, но неловкая для метания. Вообще он уже опоздал. И метнуть не успеет, и отползти, откатиться в сторону не в состоянии. Значит, под гусеницы, больше некуда. Закрой глаза – и не дыши, не порти воздух. Но пусть, пусть ты успеешь, пусть швырнешь свою гранату. И что? Ты посмотри на чудище, братишка. Ему твоя граната ни по чем. А вот тебя осколки иссекут. Такое дело. О чем же это говорит нам? О том, мой друг, что встречу с врагом надо предвидеть. И готовиться к ней заранее. Не допускать ее такой, лоб в лоб, на узкой тропке, когда не отвернуть и спрятаться нельзя. Но уж если встречаться, то так, чтобы врагу было некуда, чтобы он озирался по сторонам, ощущая дрожание поджилок и страстное желание молить о пощаде. Только пощады не будет, вот так, все-таки враг есть враг, он силен, он коварен, и он не опасен лишь погребенный под толстым слоем грунта. Символ? Символ. И самый что ни есть яркий. Нельзя напролом, нельзя. Чего не поймет никак этот молокосос Брэм II, черт бы его побрал, нехай. Сразу и настроение к чертям, стоит лишь о нем подумать. Гаденыш. Нет, каков, а? Вздумал указывать, что и как делать мне. Мне! Нет, шалишь, не будет этого. Только я не дурак, как мой хлопчик на картине, лоб в лоб, один на один с тобой – не дурак. Впрочем, ты и не танк, милый мой. Ты по факту глупый, очень глупый мальчишка с грязной задницей, которую мы тебе как следует и надраим. Не сегодня – так завтра, не завтра – так через месяц. Все в моей власти, выбор места, времени и оружия за мной. Тебе еще долго в здешних угодьях мышцы качать, а у меня терпения хватит. И, пардон, элементарной выдержки. И настанет момент – мой момент – когда я буду танком, а ты на узкой тропке предо мной,